Я бросил спать на полу. Бросил есть кузнечиков au gratin [117] с соусом из жареных мокриц. Сибилла все спрашивала, что не так. Я говорил, что все так. Никогда ничего не изменится — вот что не так.

Я решил заняться чем-нибудь таким, чего Хью Кэри в 11 лет не делал. Можно проработать «Конспекты Шома» по преобразованию Фурье — Сиб говорила, в школе его не преподают. ХК, наверное, вообще этого не учил. На всякий пожарный можно еще лагранжиан. И еще, пожалуй, преобразования Лапласа.

Сибилла печатала «Любителя тропических рыбок». Никто не помчит меня галопом по монгольским степям. И в ближайшее время не возьмет на Северный полюс.

Как-то раз мы с Сибиллой отправились в «Теско».

Ослепительный белый свет безжалостно бил с потолка, точно полуденное солнце в пустыне над Французским иностранным легионом; жестокое пустынное сияние блестящих полов резало глаза.

Мы медленно шли по проходу с крупами.

По сторонам вздымались огромные коробки кукурузных хлопьев и отрубей; когда мы добрались до мюсли, из-за поворота вывернула тележка, управляемая толстой женщиной, а следом появились трое толстых детей. Один плакал в толстый кулачок, двое дискутировали о «Фростиз» в противовес «Брэкфест боулдерз», а женщина улыбалась.

Она пошла по проходу, и Сибилла застыла у тележки, неподвижная, как коробки хлопьев на полках. Глаза у нее были как черные угли, кожа — как бледная и грязная густая глина. По молчанию ее, по черному пристальному взгляду я понял, что эту кроткую толстуху Сибилла надеялась больше никогда в жизни не встречать.

Тележка, женщина и дети приблизились, взгляд женщины вдруг скользнул прочь от коробок, и с кротостью смешалось радостное удивление.

Сибил! воскликнула она. Ты, что ли?

Очевидно, что она знала Сиб не многим лучше, чем ее имя. Человек, хорошо знающий Сибиллу, ни за что не начнет разговор столь беспрецедентно слабоумным замечанием.

Сиб молча смотрела на нее.

Это я! сказала женщина. Я, наверное, сильно изменилась, прибавила она, комически кривясь. Дети! прибавила она.

Мокрый кулачок оторвался ото рта, глазки узрели коробку, на которой разноцветные мультяшки поглощали рисованный продукт.

Я хочу «Медового монстра», взвыло дитя.

Ты в прошлый раз выбирал, сказал второй ребенок с очевидной Schadenfreude [118] , и вспыхнул спор касательно претензий двух других на право выбирать в текущую неделю.

Теперь двое рыдали в пухлые пальчики, а один орал.

Женщина без особого успеха попыталась восстановить порядок.

А это твой малыш? бодро осведомилась она.

Сибилла по-прежнему молчала, крепко сжав губы.

Если бы женщина была способна к мышлению, что, впрочем, еще не доказано, ее спутникам мысли ее были явно темны. Я видел, как мысли Сибиллы золотыми рыбками в аквариуме кружат у нее в голове. Наконец она заговорила.

Женщина в ужасе обернулась на свою малолетнюю свиту и тотчас вздохнула с облегчением: очевидно, что они ни слова не поняли.

Конечно, у каждого свой крест, весело сказала она.

Сибилла вперила горящий взор в банку запеченной фасоли.

А твоего мальчишечку как зовут? спросила женщина.

Его зовут Стивен, после секундного колебания ответила Сиб.

На вид умненький, сказала женщина. Фелисити, перестань! Мики, я кому сказала?

Он способен к логическому мышлению, сказала Сиб. В результате чего выглядит исключительно разумным. Беда в том, что большинство людей алогичны по привычке, а не по глупости; они, скорее всего, легко достигли бы разумности, если б их учили как полагается.

Значит, все к лучшему! сказала женщина. Как бы ни было трудно, кто знает, может, за углом нас ждет счастье.

Или наоборот, сказала Сиб.

Будем надеяться на лучшее.

И снова Сибилла промолчала.

Дети опять поругались. Женщина кротко призвала их прекратить. Они пропустили ее призыв мимо ушей.

Она кротко глядела на них, и губы ее слегка кривились.

Сиб посмотрела на нее с бесконечной жалостью, будто недоумевала, какая смерть хуже той жизни, что привела эту женщину в картонный каньон с хлопьями. Тихонько сказала мне:

Людо, забери Маленького Принца.

И что с ним делать? спросил я.

Купи ему шоколадку, сказала Сиб, порылась в сумке и вручила мне фунт. Купи им всем по шоколадке. Уведи их.

Я повел их по проходу. Сворачивая за угол, увидел, как Сиб положила руку на толстое плечо; теперь уже толстуха рыдала в мокрый кулак.

Один ребенок был моих лет. Он спросил, в какую школу я хожу. Я сказал, что не хожу в школу. Он сказал, что все должны ходить в школу. Я сказал, моя мать считает, что мне нужно выявить сферу моих интересов и пойти сразу в университет, хотя, вероятно, студентов я сочту весьма незрелыми.