Септимус, против обыкновения, не отвел взгляда.

– Послушай меня. Талосом движет что-то, чего я понять не в силах. Он устраивает… что-то. Какой-то грандиозный спектакль. Ему нужно доказать что-то очень важное.

– Как и его отцу, – заметила Октавия.

– Именно. И посмотри, что стало с примархом. Его история завершилась жертвоприношением.

Октавия отбросила в сторону одеяло и встала с трона. Ее беременность все еще не была заметна, хотя Септимусу не хватало опыта понять, должен ли живот округлиться или еще нет. В любом случае это ее, похоже, не заботило. Он почувствовал секундный укол вины и благодарности за то, что иногда ей хватало силы на них двоих.

– Ты думаешь, что он ведет нас к чему-то вроде последней битвы? – спросила Октавия. – Звучит не слишком правдоподобно.

– Возможно, не намеренно. Но у него нет желания руководить этими воинами, и он не собирается возвращаться в Око Ужаса.

– Ты просто гадаешь.

– Возможно. Но это не важно. Неужели ты хочешь, чтобы наш ребенок родился на этом корабле, для такой жизни? Хочешь, чтобы легион забрал его и превратил в одного из своих или чтобы он вырос на этих палубах, навеки лишившись солнечного света? Нет. Октавия, нам надо выбраться с «Эха проклятия».

– Я навигатор, – отозвалась девушка, хотя в глазах ее больше не было насмешки. – Я была рождена для того, чтобы странствовать между звезд. Солнечному свету придают слишком большое значение.

– Почему ты относишься к этому так несерьезно?

Неверные слова. Септимус понял это в тот же миг, когда они вылетели у него изо рта. Глаза Октавии вспыхнули, а улыбка застыла.

– Я отношусь к этому серьезно. Просто мне не нравится твой покровительственный тон.

Никогда еще за все то время, что девушка провела на корабле, ее голос не звучал так царственно, напоминая о былой аристократке.

– Я не настолько слаба, что меня нужно спасать,Септимус.

– Я не это имел в виду.

Но в этом и заключалась проблема. Он не был уверен, что конкретно имел в виду. Он даже не собирался произносить это вслух.

– Если бы мне хотелось уйти с корабля, – сказала она, понизив голос, – как бы мы могли это сделать?

– Есть разные способы, – ответил Септимус. – Мы бы что-нибудь придумали.

– Это слишком туманно.

Она смотрела на то, как Септимус бродит по комнате, бездумно складывая старые пищевые контейнеры и инфопланшеты, которые служители приносили ей ради забавы. Девушка наблюдала за его странным домашним ритуалом, скрестив руки на груди.

– Ты все еще не помылась, – произнес он, явно пребывая мыслями в другом месте.

– Как скажешь. О чем ты думаешь?

Септимус остановился на секунду.

– Что, если Талосу известно больше, чем он рассказывает своим братьям? Что, если он видел, как все это закончится, и теперь действует в согласии с этим планом? Возможно, он знает, что всем нам суждено умереть здесь.

– Даже в легионе не найдется таких предателей.

Он покачал головой, глядя на нее разными глазами.

– Иногда я могу поклясться, что ты забываешь, где находишься.

Октавия заметила, что нынешней ночью он был другим. Исчезла его осторожная, трогательная нежность, когда казалось, что он боится сломать ее грубым прикосновением или что она убьет его случайным взглядом. Исчезла уязвимость. Терпение сменилось разочарованием, которое словно содрало с него защитные покровы и оставило его перед ней обнаженным.

– Он говорил с тобой в последнее время? – спросил ее Септимус. – Тебе не показалось, что его слова звучат по-другому?

Девушка отошла к стене с мониторами и принялась рыться в ящике с инструментами.

– Он всегда говорил как обреченный на смерть, – ответила навигатор. – Все, что вылетало у него изо рта, смахивало на какую-то болезненную исповедь. По нему всегда было заметно – он так и не стал тем, кем хотел стать, и ненавидит то, во что превратился. Остальные… лучше с этим справляются. Первый Коготь и другие – им нравится эта жизнь. Но у него нет ничего, кроме ненависти, и даже та выдохлась.

Септимус присел рядом с ее троном, прикрыв в задумчивости живой глаз. Аугметический синхронно закрылся, как, поворачиваясь, закрывается объектив пиктера. Тишина наполнилась воплями: далекими, но гулкими, безымянными, но отчетливо человеческими. Септимус давно привык к звукам корабля Восьмого легиона, но в последнее время слишком многое изменилось. Он больше не мог выбросить их из головы, как делал долгие годы. Теперь, куда бы он ни шел и где бы ни работал, боль в этих криках следовала за ним по пятам.