– Тихо, найденыш. – Ее подхватили, не позволяя упасть. – Я же сказал, не вставай.

– Мне… надо было.

– Тебе надо было сказать. – Теперь от него пахло жареным мясом, да так, что у Торы в животе заурчало. – Ничего, это пройдет. Еще день или два – и пройдет. Так бывает.

Райгрэ, устроив Тору в кровати, подал высокий кубок:

– Пей.

Бульон. Говяжий. Вываренный до густоты, с кусочками зелени и перепелиным яйцом, нарезанным мелко. И вином красным, кажется, сдобренный. Вкусный до того, что девушка искренне огорчилась, когда бульон закончился. Впрочем, огорчение длилось недолго. Были еще ростбиф с пюре из дикой моркови и сельдерея, пироги с зайчатиной и тушенные в меду перепелки. Воздушные корзиночки с ягодами.

Шоколад.

Тора ела и ела, неспособная как насытиться, так и остановиться. А райгрэ лишь улыбался, подсовывая новое блюдо.

– Не пугайся, – сказал он. – Тебе надо восстановить силы. Вторая ипостась забирает их немало. В Каменном логе тебя питали жилы, а здесь все немного иначе.

Значит, это не болезнь.

– Если ты еще не очень устала, я бы хотел с тобой поговорить. – Райгрэ пересел на кровать, взял ее за руку и носом провел по ладони.

Она не устала. Спать, конечно, все еще хочется, но не так уж сильно.

– Хорошо. То, что произошло вчера, недопустимо. Я потерял контроль над собой, и ты пострадала. – Райгрэ прижал палец к губам Торы. – Да, я знаю, что все могло быть гораздо хуже. На это и рассчитывали. Ему хотелось, чтобы я тебя искалечил. Или убил.

Но ведь все получилось иначе? Правда, дому очень сильно досталось… и кровати, кажется… и еще подушкам, пух которых летал по комнате.

– Я не умею просить прощения и пойму, если ты не захочешь меня больше видеть. Тогда я, как обещал, куплю тебе поместье. Или дом. Или что тебе самой захочется.

Хильда бы обрадовалась.

Поместье и дом – это свобода. И жизнь только для себя, без необходимости подстраиваться под чьи-то желания… разве это не чудесно?

– Ты не будешь ни в чем нуждаться. И присматривать стану, чтобы никто тебя не обидел…

Он замолчал и руку убрал, а вот ладонь Торы не выпустил.

Тот новый дом будет чужим, огромным и пустым. В нем поселятся совсем другие запахи, и среди них, многочисленных, не останется того, который нужен Торе.

– Мне обязательно уходить?

– Только если ты хочешь.

Она совсем не умеет ладить с собственными желаниями.

– А если нет?

– Тогда все будет немного иначе.

– Как?

– Потом расскажу. – Все-таки он был очень красивым… даже без чешуи. – Отдыхай, найденыш. Закрывай глаза и спи…

Тору подвинули, и она почему-то не удивилась, когда райгрэ лег рядом. Хорошо, что лег, ей спокойней, когда он здесь.

А Хильда назовет Тору идиоткой. Возможно, будет совершенно права. Ну и пускай… Когда-нибудь потом Торе придется уйти, но к этому времени она соберет достаточно воспоминаний, чтобы суметь выжить в новом доме.

– Вы… – Она вдруг вспомнила что-то важное. – Вы не сами изменились… от вас травой пахло… я знаю… Макэйо ее иногда жег, и… дым забирает разум. Он становился очень злым. И еще подолгу не отпускал, иногда до утра или дольше. Больно было.

Ему можно пожаловаться.

– Вчера тебе тоже было больно?

– Нет… вчера было иначе… странно, но хорошо. – В полусне легко разговаривать. Завтра Торе будет стыдно, но когда еще наступит завтра? – Только ты подушки все порвал… зачем?

– Не знаю.

– Я пух ловила… мы с братом подушками дрались… и пух летал… мама сердилась… выговаривала. – Девушка подавила зевок. – А мы не слушали… часто ее огорчали. И теперь ничего не исправить.

– Так случается. Делаешь что-то, а потом получается, что сделал не так. И действительно, ничего не исправить, сколько ни пытайся.

Тора поняла, что говорил он о себе. Наверное, райгрэ тоже совершил что-то, о чем очень сильно жалеет. Она погладила его по руке и, уже почти соскользнув в сон, пробормотала:

– Все будет хорошо…

– Конечно. Я очень постараюсь, чтобы все было хорошо.

К полудню мы пересекли первую границу – выжженный дочерна вал, на котором, словно пряжка на ремне, выделялись стальные ворота. Они были открыты настежь, и стража, разомлевшая на солнце, придремала. Да и чего им бояться?

Ползут неторопливо обозы, идут люди, порой проносятся верховые, всяк занятые собственной службой, и время течет неторопливо, волочится за длинной тенью солнечных часов.