Потом был зал для тренировок и Брокк, который дернулся, придерживая руку, но не стал отстраняться, когда я перехватила его за локоть. И перчатку сняла.

– Несчастный случай… отрезало начисто. Еще до войны. – Чуть ниже локтя. – Пришлось придумать… замену. – Он разжал пальцы, сплетенные из металлической паутины. – Ты же помнишь, у меня замечательно получалось придумывать.

Я смотрела на кожаные ремни, которые крепили железную руку к живой, на тонкие патрубки, уходившие в розовую культю, на массивный остов и плетение металла, которое почти кожа.

– Тебе не больно?

Рука была теплой. И нежной.

Я прижалась щекой к раскрытой ладони, и железные пальцы царапнули щеку.

– Уже нет… только покатать теперь не получится. На хромой собаке особо не поездишь.

– Дурак. – Я обняла брата, понимая, что еще немного – и опять разревусь. Не от боли или обиды, но просто потому, что рядом есть кто-то, кому я небезразлична.

– Знаешь, а я почти отчаялся тебя отыскать…

– А ты меня искал?

– Конечно.

А ты сомневалась, глупая Эйо.

– Когда все началось, дед места себе не находил… он все из-за той ссоры переживал. – Металлическая ладонь гладит мои волосы. – И еще что не решился написать первым. Помириться. Думал, что тогда вы бы приехали в гости…

И остались бы в доме, когда началась война.

Там, где безопасно.

Был ли он прав? И вдруг та старая ссора действительно все изменила?

– Я сделал все, чтобы Перевал открыли как можно раньше… но до побережья далеко. Нам не сразу удалось найти людей, которые согласились бы вас переправить.

– Они опоздали, да?

– Да. Дед предложил больше денег. Столько, сколько нужно, чтобы подкупить охрану… или вообще сам лагерь приобрести… – Только у них не получилось. – А его ликвидировали.

Мертвая рука дрожит так же, как живая.

И я только крепче обнимаю брата.

– Тогда у деда сердце и не выдержало…

Он ведь и маму любил. Не отрекся. Принял назад вместе со мной. Ну да, характер у деда был скверный. И мама отличалась изрядным упрямством, наверное от него же доставшимся.

– Я знал, что ты жива, надеялся увидеть, но…

Но хорошо представлял себе, что такое дороги войны.

– Главное, я дома, да?

– Да, – выдохнул он. – Я тебе комнаты приготовил… взрослые.

Просторные и светлые.

Огромные, в пол, окна. Занавески из газа. Широкие подоконники, на которых нашлось место белым горшкам с гиацинтами.

– Мама когда-то прислала… в оранжерее есть еще, но я подумал, что тебе, когда ты вернешься… – Брокк хотел сказать «если», но осекся. И только ладонь мою сжал. – …что тебе понравится.

– Мне нравится.

Я узнаю сорта. Вот «Плутовка» с темно-лиловыми, в черноту, лепестками. И «Гречишный мед». И знаменитая «Шампань». И даже тот, редкого пурпурного окраса «Бордо», который у папы вечно получался на полтона темнее, нежели принято.

– Закрой глаза, – просит брат, и я подчиняюсь.

Он же ведет меня куда-то.

– Можешь открывать. Я ведь обещал, что сделаю его.

На высоком столике из белого нефрита сидел дракон. Небольшой, размером с ловчего сокола. Он был точь-в-точь таким, как я представляла, длинношеим, изящным и… совершенно волшебным.

– Протяни руку. – Брокк коснулся макушки, и дракон зевнул. – Хвостик, это – Эйо… Эйо, это – Хвостик.

Дракон расправил какие-то неимоверно хрупкие крылья и лениво, переваливаясь с боку на бок, переполз на мою ладонь.

Хвостик, значит…

Я рассмеялась.

У меня есть брат, дом и собственный дракон. Что еще нужно девушке для счастья?

Наверное, чтобы не было так жарко…

Оден тихо зверел.

День.

И еще.

Снова. И опять. Он считал их, пытаясь уговорить себя, что произошла ошибка, которая вот-вот разрешится. Сегодня… или завтра.

Он пытался заговорить с охраной, которой лишь прибавилось, но та не отвечала и делала вид, что не слышит Одена.

Это он тоже запомнил.

И то, что Эйо не вернули.

И то, что дверь перестала открываться вовсе, а еду подавали через узкое окно.

Боятся?

Или следователь решил продемонстрировать, что в новом мире Оден ничего не значит? У него было имя. Положение. Род. Но именно что было.

Все изменилось.

Одену следует смириться и принять правила игры. Наверное, если бы он выразил желание сознаться, охрана пригласила бы его на беседу и тот же следователь подробно объяснил бы, что именно он желает услышать.