Надо закрыть рот, пока меня не услышали, я пытаюсь, но не получается.

Руки не слушаются.

Похоже, поздно. Кто-то идет. Останавливается.

Крышка поднимается с оглушительным скрипом, и я все-таки прикусываю язык. Перед глазами двоится желтое пятно – это лампа. Тот, кто прячется за ней, меня убьет.

Или прогонит.

Или вернет в тюрьму… на что я надеялась?

Пятно отодвигается в сторону, и такой знакомый голос нерешительно спрашивает:

– Хвостик?

Надо ответить, но я не могу. Мне слишком холодно и страшно. Но ответ не нужен.

– Хвостик, жила предвечная! Как ты… Неважно. Все хорошо.

Плохо.

Меня тянут, а я не в состоянии пошевелиться. Деревянная кукла или, точнее, ледяная.

– Это я, ты узнаешь меня? Ты ведь узнаешь меня, правда?

Конечно, как я могу его не узнать. Я бы ответила, но сил нет.

– Тише. – Брокк держит осторожно и как-то неловко, но я только и могу, что прижаться к нему. Вдруг понимаю, как я выгляжу: мокрая, грязная… голая… в синяках и в крови. – Тише, маленькая моя, не бойся… сейчас позовем врача.

– Нет.

Я должна ему сказать.

Вдруг он не захочет связываться с беглой преступницей?

И я говорю, сбиваясь, про следствие, про тюрьму, про побег, про то, что гроза и камни, что холодно очень. И еще – что я не хочу доставлять ему проблемы. Я отогреюсь и уйду.

А Брокк все уговаривает немного потерпеть.

– Закрой глаза, – просит он.

Я подчиняюсь. Становится вдруг плохо, настолько плохо, что меня буквально наизнанку выворачивает.

Жаль. Ужин и вправду хорошим был.

– Так бывает после перехода. – Брокк даже сейчас не отпускает меня. – За Перевалом тебя не найдут.

За Перевалом?

Перевал закрыт, так мне сказали…

– Не всем он нужен. Эйо, сейчас мы тебя искупаем, ладно? А потом я все-таки позову доктора.

Я не хочу…

– Так надо, Хвостик… я слишком долго тебя искал, чтобы потерять из-за глупой простуды. И нечего бояться. Ты вернулась домой.

И только сейчас я поняла, где нахожусь: в старом особняке.

Я и вправду вернулась домой.

И мой брат меня любит. Кажется, я произнесла это вслух, потому что Брокк серьезно ответил:

– Конечно. Разве могло быть иначе?

Виттар научился двигаться осторожно.

Живое железо затягивало раны, но их было слишком много. Королевский доктор, прочно обжившийся в доме, раз за разом повторял, что спешить не следует.

А Виттар ненавидел себя за слабость.

Пройдет.

В первый день он и глаза-то с трудом открыл, просто хотел убедиться, что нос не обманывает и Тора рядом.

Рядом. Лежит на самом краешке кровати, сунув ладони под щеку, дремлет, только ресницы подрагивают… Он, очевидно, отключился, потому что в следующий раз Тора уже сидела. В ее руках была книга, и девушка что-то читала, Виттар не понял, что именно, но сам звук ее голоса, запах, родной, близкий и уютный, успокаивали.

И он снова закрыл глаза.

На этот раз сон был долгим, но неглубоким. Сквозь него Виттар слышал голоса, чувствовал боль в истерзанном теле, которое не должно было жить, но жило, дышало, кровило… это тело перевязывали и обмывали, поили горькими отварами и какой-то на редкость мерзостной кашей, в которую наверняка добавляли лауданум. Виттар проваливался в забытье.

Когда у него наконец получилось выбраться надолго, доктор сказал:

– Вы на удивление живучи.

Виттар хотел послать его к жиле, но не сумел разомкнуть губ. А когда получилось, спросил:

– Сколько?

– Четвертый день пошел…

А Виттару казалось, что он провалялся в кровати не меньше месяца. Всего-то четвертый день.

– Думаю, теперь дело пойдет быстрее, но спешить не стоит.

– Я…

– Восстановитесь полностью.

Хорошо.

Виттар снова закрыл глаза, пытаясь уловить эхо живого железа. Залечит. Затянет. Срастит кости и мышцы, сосуды, сухожилия, протянет золотую нить нервной ткани… и пусть сейчас плохо, но ведь случалось получать и прежде.

По ту сторону гор.

Камнепады. Серые кляксы мертвой земли, что въедались в чешую, плавили, догрызая до мяса. Руки потом заживали месяц, кожа слоилась, нарастала, отмирала и вновь…

Были разрыв-цветы.

И водяные хлысты, срезавшие броню пластами.

Клыки и когти – это проще, честнее. Зарастет. С такой мыслью Виттар заснул.

На сей раз по пробуждении он обнаружил, что доктор исчез, правда, как выяснилось, ненадолго. Зато у постели сидела Тора, и уже ради этого стоило проснуться.