И где-то совсем неподалеку громко возмущается куропатка.

А Оден, каким бы ни был, не станет меня мучить.

– Как изменился?

Мне надо говорить, иначе опять стану дергаться. Сбегу. И буду бегать до самой Лосиной Гривы. А там уже отступать некуда. И ведь действительно не было плохо.

Оден отвечать не спешит, гладит шею, а завязки у рубашки сами собой разошлись. Она съехала на одно плечо, вернее, съезжала, медленно, но как-то до отвращения целеустремленно.

– Слова могут обмануть, а запах – нет. Я точно знаю, когда женщина испытывает ответное желание.

То есть я…

– Так правильно, Эйо. Я не хочу причинить тебе боль. Но чем сильнее ты меня боишься, тем хуже будет. Поэтому просто попробуй расслабиться.

– Сейчас?

– И сейчас тоже… Если тебе нужно, будем разговаривать.

Нужно. Но я не знаю, о чем с ним говорить. Не о том же, что мне сейчас неловко. И не о том, что, несмотря на неловкость, мне не хочется, чтобы Оден останавливался. Правда, он и не собирался.

– А… – В горле пересохло, я облизала губы. – А о чем разговаривать?

– О чем ты хочешь.

Рубашка сползала сверху, а его рука каким-то чудом забралась под нее снизу.

– А… – Мысли в голове вертелись самые идиотские. И вопрос родился такой же. – А… ты уверен, что…

Оден сосредоточенно вырисовывал на моем животе спирали, с каждым витком подымаясь выше.

– Что? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Что у тебя получится? Ну после всего и… и ты еще болен, и…

Спираль оборвалась на половине витка.

– Эйо, – вот в уши мне дышать совсем не нужно, они и так горячие, словно я полдня на солнцепеке пролежала, – радость моя, никогда не задавай мужчине таких вопросов.

Почему? Может, вообще эта затея бесперспективная, а я тут маюсь.

Ну или не совсем чтобы маюсь…

– В лучшем случае на тебя обидятся. В худшем – потянет немедленно доказать обратное. Кстати, одно другого не исключает.

Не надо доказательств! Я на слово поверю!

– Я не хотела тебя обидеть.

– Знаю. Ты просто боишься.

Оден убрал руки, и я испытала неожиданное разочарование, но говорить, чтобы вернул на прежнее место, было как-то неудобно.

– Страх – это нормально. И после всего, что с тобой было, сильный страх – тоже нормально. Это только глупцы никогда ничего не боятся…

– А ты боялся?

Оден лег и потянул меня за собой. Пожалуй, я не имела ничего против.

Просто лежать.

Тепло. Уютно. Надежно. Если еще голову на плече устроить, то и вовсе замечательно.

– Конечно. Сначала боялся умереть во сне. Мама так ушла. Накануне вечером еще играла… она у нас чудесно играла на клавесине. И пожелала спокойной ночи. А утром отец сказал, что она умерла. Во сне.

Он не лгал, я чувствовала это. И, устроившись под его рукой, не мешала рассказу.

– Я потом долго не мог заставить себя в кровать лечь. И вообще заснуть. Все казалось, что умру. Усну и не проснусь. Мне стыдно было рассказывать об этом отцу, он бы не понял.

– И что ты делал?

– Забирался в постель к брату. Почему-то казалось, что если он рядом, то со мной ничего не случится. И видишь, не случилось.

В Гримхольде, полагаю, брата не было.

– Потом, уже в школе, страх прошел сам собой. Там за счастье было до кровати добраться и уснуть раньше, чем кто-то начнет храпеть… или разговаривать во сне… или не во сне. Подъем в шесть утра, умывальника всего два, а нас – две дюжины. Кто встал раньше, тот добрался до воды. Кто не добрался, тот к завтраку опоздал… кто опоздал, тот ждет обеда. Как-то быстро стало не до страхов.

Мама время от времени заговаривала о том, что домашнее образование неспособно заменить приличный пансион, где меня бы научили тому, что следует знать и уметь девушке.

– Потом я боялся Каменного лога. Слышал рассказы, хотя в школе запрещалось говорить о нем. Но разве кто способен заткнуть подросткам рты? В дортуаре по ночам обсуждали, чувствует ли боль тот, кто сгорает заживо. И долго ли он проживет.

Я больше не задаю вопросов, но Оден сам отвечает:

– Чувствует. И живет долго. Мы вообще живучие… Еще боялся за брата, когда он ушел. Виттар очень мягкий, ранимый и впечатлительный. Но он вернулся… Страхов много, Эйо. Вопрос лишь в том, что им противопоставить.

– Я не хочу бояться.

Высвободив руку, дотягиваюсь до его щеки. От родинки к родинке, по спирали. Сворачивая и разворачивая, невзначай касаясь волос, которые отросли и стали жесткими, как проволока. А вот подшерсток все еще мягкий. Его приходится вычесывать мелким гребнем, иначе сбивается колтунами.

– Поцелуешь? – Оден жмурится.

Попробую.

Жаль, что гроз больше нет. В тот раз мне было куда проще решиться.

Альва.

Если бы и имелись сомнения, то сейчас исчезли бы.