У Одена всякие женщины были, и человеческие, довольно слабые, хрупкие; и вымески, отличавшиеся выносливостью и некоторой грубоватостью облика; и псицы, пусть и низшего рода. Случайные ли были встречи, для которых хорошо подходили королевские маскарады, или же связи, порой рождавшиеся из этих встреч, но редко длившиеся дольше недели-другой.

Были жены, которым надоели замужество и скука, вдовы, уставшие нести вечный траур в ожидании нового приговора райгрэ, и порой – почтеннейшие матери семейств, еще не старые, но уже утомленные собственной почтенностью.

Те, кто искал приключений. Впечатлений. Денег. Или помощи рода.

Так или иначе, но рядом всегда находилась женщина, которая желала бы разделить с Оденом постель, неважно, на какой срок. В Гримхольде в их числе попадались и альвы, но их Оден старательно избегал, не из брезгливости, но уж больно хрупкими они казались.

Одинаковыми.

Узкие лица с неестественно тонкими чертами, но непременно длинноносые. Глаза всех оттенков зеленого. Пухлые губы. Фигуры, лишенные всякой женственности.

Вправду ивовые прутья, одинаково гладкие и ровные со всех сторон.

У Одена вызывали отторжение и запах, и вид, и движения, плавные, текучие какие-то, словно сам воздух, окружавший альвинов, был иным, медвяно-плотным.

А вот к Эйо его влекло, и отнюдь не как к потенциальному источнику.

Воздержание сказывалось?

Вероятно. Последней его женщиной была вдова-полукровка. Невысокая и кряжистая, она обладала спокойным норовом, была молчалива и покорна. Оден не помнил ее лица, но помнил пышную грудь с синими веточками сосудов, мягкие складочки на боках и уютную округлость бедер.

Ему в принципе нравились такие женщины, было в них что-то успокаивающее.

А может, прав Виттар, говоря, что в каждой Оден видел ту первую, которая появилась в старом поместье с легкой отцовской руки.

В ней не было ни юности, ни особой красоты, но присутствовала некая тяжеловесная дородность, сперва показавшаяся отвратительной.

– Не нравлюсь? – Она ходила медленно, степенно, и широкие юбки колыхались, обнажая белесые щиколотки. – Погоди, еще неделька – и тебе все равно будет, кого завалить.

Он тогда плохо понимал, что с ним происходит.

А другие женщины, те, на которых Оден начал засматриваться, вдруг исчезли. Да и вовсе старый дом обезлюдел.

– Так оно безопасней. – Толстуха сама готовила и сама подавала еду, не давая себе труда озаботиться такой мелочью, как сервировка. Она и о салфетках порой забывала. – Мало ли, еще порвешь кого невзначай, потом сам жалеть станешь.

– А сама не боишься?

Ему хотелось задеть эту женщину. Напугать. Причинить ей боль. Но она рассмеялась, и голос был хриплым, прокуренным:

– Я с вашим братом обращаться умею. Да и крепкая. Выдержу.

Она не соврала.

И осталась в поместье на месяц, приучая Одена ладить с самим собой, ласковыми уговорами заставляя живое железо отступать, удовлетворяя жадное диковатое любопытство и как-то легко выдерживая весь его подростковый напор.

По прошествии месяца Оден предложил ей остаться.

– Не стоит, – ответила она, скалясь желтоватыми зубами. – Привяжешься еще, потом маяться станешь. Ни пользы в том, ни добра.

Уже потом, подыскивая кого-нибудь для Виттара, – не так-то много было тех, кто рисковал связываться с молодыми псами, пусть и за хорошую плату, – Оден надеялся встретить ту самую женщину. Не для найма, но чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Не получилось.

А может, и к лучшему, что не получилось.

Неуместные воспоминания. Эйо, устроившись на сгибе руки, – хорошо хоть сбегать не пытается – тоже задумалась, но, похоже, нынешние мысли ее не имели ничего общего ни с лагерем, ни с храмом. Девушка была спокойна, умиротворенна и настолько расслаблена, что тянуло повторить эксперимент.

Но спешить не стоило: слишком легко все испортить.

Будет завтра.

И послезавтра.

И целая безумная уйма дней.

Оден сам не заметил, как уснул. Переход был резким, болезненным.

Жар близкого огня. Черная решетка, на которой раскаляются щипцы. Стена с желтым пятном света, прокопченная корона над факелом и знакомый протяжный скрип ворота.

Звенят натянутые до предела сухожилия, но боли нет.

– Я просто решила напомнить. – Королева Мэб восседает на ржавом троне, ощетинившемся шипами. Над головой ее раскрыл объятия железный обруч, в котором зажимали голову. Острые зубья его еще блестят от крови. – А боль… если тебе не хватает…