Как красиво, хотя и повторяется это почти каждый день… Но у Болатбека не было ни времени, ни желания любоваться красотой: то, что он увидел и услышал, больно кольнуло его душу, словно происходило с ним самим.

По мягкому зеленому ковру луга, спотыкаясь, бежал босой, оборванный мальчишка, по виду ровесник Болатбека. Бежал он не по прямой, а петляя — пригибаясь, увертываясь. Нет, он не игру себе такую придумал в это раннее утро — он убегал, увертывался от преследования. За ним гнался разъяренный высокий мужчина с камчой в руке. Временами он настигал мальчика, и тогда плеть с силой опускалась на его спину.

— Баранья голова! Шелудивый пес! — кричал мужчина. — Не смей убегать от меня! Ты должен получить сполна!.. Попробуй еще хоть раз не досчитаться одной овцы, я с тебя шкуру сдеру! Сын шакала!

— Не надо, ага, не бейте!.. — всхлипывал мальчик. — Я ведь на минуту заснул… Овца нашлась… Ой, больно!

— Если б не нашлась, я с тобой по-другому бы говорил!.. Иди занимайся делом…

Мужчина повернулся и зашагал к своей юрте. Это и был Каражан.

Утирая слезы, мальчик побрел вниз по склону. Тонкая рваная рубашка прилипла к спине.

Бабушка Аккыз высыпала из таза кизяк возле летнего очага. Вздохнув, она сказала:

— Видишь, Болат? Нелегко быть сиротой. Кто хочет, обидеть может, и заступиться некому.

— У меня тоже нет родителей, — сказал Болатбек. — Но меня ведь никто не бьет.

— Иншалла, у тебя есть сестра, брат. Мы с дедушкой… Ты не один под этим небом.

— А кто этот мальчишка? Батрак Каражана?

— Батраков сейчас нет. Он его племянник. Кадыркул зовут…

— Я бы никогда не дался, — сказал Болатбек. — Попробовал бы он… я…

— Какие слова ты говоришь? Он старший. Что тут можно поделать? Если Аллах сотворит человека плохим или злым, ничего уже не переменить.

— Пускай старший, — упрямо повторил Болатбек, — не должен он так… я ему скажу…

— Замолчи! — прикрикнула Аккыз. — Аллах тебя накажет за такие слова… Не нам вмешиваться в то, что не нами установлено…

Болатбек не стал спорить с бабушкой, но чувствовал, что не может смириться. Пусть удары падают не на него, он ощущал их на своей спине. Несчастный, покорный вид Кадыркула не давал ему покоя, в ушах звучали его жалобные вопли.

— …На, попей! — бабушка Аккыз протянула ему чашку с кислым молоком.

Она уже разожгла огонь в очаге, и в чугунке, подвешенном к треноге, булькало свежее молоко — готовился суп под названием «кора коже».

Выждав время, когда бабушка перестала возиться возле очага и скрылась в юрте, Болатбек решительно направился к Каражану. Тот сидел на корточках около своего жилища и возился со сбруей.

От волнения Болатбек даже не произнес принятые слова приветствия, а сразу выпалил то, что так готовился сказать:

— Ага, почему вы бьете Кадыркула? Нехорошо…

Каражан поднял голову и недоуменно посмотрел на мальчика.

— А… Это ты, Болатбек… Сосед… С чем пожаловал? Почему «салам алейкум» не говоришь, как добрый казах?

— Зачем вы бьете Кадыркула, ага? — снова сказал Болатбек. — Не смейте его бить!

— Что?.. Ты… Мне…

Больше Каражан не смог ничего выговорить: слова застряли в горле… Да что же это такое? Не перевернулся ли свет вверх дном?! Какой-то мальчишка осмелился требовать ответа у него, у Каражана! Аллах всемогущий! Как ты допустил это?!

Избить его сейчас, исхлестать до полусмерти! Бросить вон на те камни, пусть валяется, как падаль!..

Каражан вскочил, отбросил в сторону сбрую, рука потянулась за камчой… Но вовремя спохватился: не те времена пошли, будь они неладны! Этот щенок, наверное, в школу ходит, в этих… как их… в пионерах состоит. Нажалуется там своим… начальникам всяким… потом… Нет, храни нас Аллах от всего этого… Хватит с меня… Хлебнул уже…

И он сказал сдавленным от бешеной злости, но ехидно-ласковым голосом:

— Э, миленький, ты в чужие дела не мешайся. Молод еще у старших ответа спрашивать… Как-нибудь сами в своих делах разберемся… Иди-ка лучше в ассыки [12] поиграй…

— Я не хочу играть!

— Не хочешь, не надо… А к нам сюда не ходи. Ничего здесь не найдешь. Пока ищешь верблюда, коня потеряешь, как говорили наши старики… Он тебе жаловался на меня, что ли?

— Никто мне не жаловался. Я сам… видел…

— Глаза даны, чтобы видеть. Уши, чтобы слышать. А язык, чтоб молчать, когда не спрашивают.