Уолтер помолчал, как будто не мог дочитать послание до конца. Глубоко вздохнув, он быстро закончил:

— И мы, два человека чести, сможем договориться о мирной сдаче твоей армии.

На мгновение повисла такая глубокая тишина, что Маймониду показалось, что он слышит шум моря, раскинувшегося за далеким горизонтом. Потом в зале раздались возмущенные крики придворных и военачальников. Раввин взглянул на султана, который, услышав оскорбительное предложение, смог сохранить хладнокровие. Но старик заметил, что глаза Саладина пылают едва сдерживаемым гневом.

Брат Саладина был, как и ожидалось, менее сдержан.

— В ответ мы отошлем на блюде голову этого герольда, — заявил он.

При этих словах Уолтер побледнел, и Маймонид решил, что он вот-вот лишится чувств. Обычно Саладин не казнил гонцов, но в этой части земли подобная практика давно и широко применялась.

Раввин также заметил, что вновь прибывший Уильям не сводит глаз с султана, как будто оценивает врага по его реакции на обидное предложение.

Минуту Саладин позволил придворным пошуметь, затем сделал знак пажу, который неоднократно ударил серебряным жезлом по мраморному полу, чтобы восстановить порядок в зале. От его частых ударов плиты покрылись трещинами, словно паутиной. Наконец воцарилась относительная тишина.

Саладин повернулся к придворным. Он переводил взгляд с одного на другого, как будто пытался вселить в них спокойствие, которое излучал сам.

— Тихо, братья мои, — мягко произнес он. — Сейчас нам нужна ясная голова.

Султан повернулся к Маймониду:

— Что известно нашим шпионам об этом Ричарде?

Раввин почувствовал, что все удивленно уставились на него, некоторые (включая аль-Адиля) с ненавистью. Маймонид, выучившийся на лекаря, за эти годы стал негласным советником султана. Саладин стал доверять суждениям старика как в делах медицины, так и государства. Но недавняя просьба султана — побеседовать со шпионами аль-Адиля и дать беспристрастное заключение об опасности, которую таит этот новый завоеватель, — была по меньшей мере необычной и превратила во врагов тех придворных, которым ранее поручалась работа с разведкой. Саладин, пытаясь развеять тревогу Маймонида о его репутации при дворе, сказал: «Кто лучше сможет разобраться в людских душах, как не человек, который лечит тела?» Раввин не совсем был согласен с подобным толкованием, но у него не было иного выбора, и он повиновался.

— Король Анжуйский, который сам себя называет Львиное Сердце, молод и дерзок, — ответил он, надеясь, что его оценка соответствует действительности. — Воины одновременно любят и боятся его.

Маймонид заметил, как чернокожий раб что-то быстро зашептал на ухо Уильяму. Лицо рыцаря посуровело, он холодно посмотрел в глаза раввину.

— Действительно ли он человек чести? — Казалось, султана совершенно не заботит ворчание придворных, недовольных тем, что он полагается на обтекаемые высказывания старого еврея.

— А вот этому уже я свидетель, великий султан, — заговорил по-французски Уильям Тюдор. По залу пронесся испуганный ропот, придворные стали переговариваться друг с другом, пытаясь истолковать слова неверного.

Саладин улыбнулся Уильяму как отец, которого развеселило воодушевление чада.

— Ты слишком добр, сэр Уильям, — ответил он по-французски, к вящему недовольству арабской знати. — Но я должен полагаться на менее предвзятые источники.

Уильям поклонился, потом повернулся к Маймониду, который, будучи одним из немногих, кто понимал этот краткий обмен репликами, чувствовал себя ужасно неуютно.

— Его воины заработали зловещую репутацию, — продолжал раввин, стараясь не обращать внимания на враждебные взгляды, подобные крошечным иглам, пронзающим его сердце. Затем он выдержал паузу, понимая, что Уильяму, верному псу мерзкого Ричарда, скорее всего, не понравятся его следующие слова. — Они грабили и мародерствовали по всей Европе. Целые деревни были разорены подчистую. Они ничем не отличаются от неотесанных варваров, которые, словно чума, прибыли на Святую землю сотню лет назад.

Столь резкое публичное осуждение крестоносцев наверняка помогло бы лекарю завоевать уважение, если не восхищение многих придворных султана, но Уильям по понятным причинам был взбешен.

— Я должен возразить! — выкрикнул он по-французски, прерывая речь Маймонида.

Аль-Адиль встал, нависнув над пажом Саладина, который испуганно отступил в сторону.

— Еще раз откроешь пасть без разрешения, и я вырву твой язык. — Слова были произнесены на ломаном французском, которому, в отличие от безупречного произношения султана, недоставало замысловатого акцента. Тем не менее смысл сказанного был абсолютно понятен.

Маймонид заметил, как затрясся Уолтер. Посланник Конрада положил руку на плечо Уильяма, пытаясь обуздать его пыл, поскольку последний, удивленно приподняв бровь, встретился взглядом с аль-Адилем. Перешептывание придворных переросло в равномерный гул, ибо те немногие, кто понимал по-французски, переводили остальным слова аль-Адиля. Саладин дал знак пажу, чтобы тот постучал жезлом по полу и восстановил тишину, но прежде повернулся к брату. Маймонид стоял достаточно близко, поэтому слова султана, от которых у него похолодело сердце, достигли его ушей: