Я спросил за обоих две тысячи пятьдесят долларов. Джентльмен нашёл эту цену неимоверно высокой. За такие деньги он мог бы купить трёх первосортных мужчин. Другая девушка, пусть не такая красивая и немного постарше, не хуже справится с делом и, вероятно, во всех отношениях окажется более подходящим приобретением. Я хорошо понял, что он имел в виду. Его супруга, однако, пропустила этот намёк мимо ушей. Она по-прежнему настаивала, чтобы Касси была куплена, а так как у супружеской четы продолжался ещё медовый месяц, жена одержала верх: сделка была заключена, деньги уплачены, а мать с ребёнком переданы своим новым владельцам. Неожиданно на склад вернулся мистер Гудж.

Когда этот старый мошенник, у которого не было сердца, узнал, что я продал мать вместе с ребёнком на двадцать пять долларов дешевле, чем можно было за них выручить, продав их порознь, он поднял невообразимый шум. Этот благочестивый баптист, которого в Нью-Йорке приняли за доктора богословия, совершенно распоясался и разразился потоком отборных ругательств и проклятий, которые были бы, пожалуй, под стать только пирату. Он так меня ругал, как будто я отдал и женщину и ребёнка даром. В эти минуты он, во всяком случае, был далёк от благодати, но его вера её и не требовала. Он ведь не был методистом; они не раз горячо спорили на эту тему с Мак-Грэбом. Мак-Грэб считал, что даже самый безупречный человек может иногда согрешить, а Гудж, тот всегда решительно настаивал на непогрешимости святых, записывая и себя самого в их число.

Я стал говорить о том, как жестоко разлучать мать с ребёнком, и сказал Гуджу, что он должен быть доволен, так как мы на этом деле получили немалую прибыль. Я сказал ему, что убедился в том, что женщина эта религиозна и что, помимо страха, который вселяла в неё предстоящая разлука с ребёнком, беднягу охватывал ужас при одной мысли о том, что её продадут на новоорлеанский рынок. Я настаивал на том, что и религия и совесть требовали от нас не продавать её туда, а отдать куда-нибудь в семью, в услужение к хорошей женщине, как я и постарался сделать. Мне казалось, что этим я убедил моего набожного компаньона, и я решил ещё раз подтвердить свои слова евангельским текстом: «Не угнетай ни вдовицы, ни сироты». Хоть я и не был так начитан в евангелии, как Гудж, мне казалось, что эта цитата здесь как раз к месту. Но Гудж, возмущённый тем, что такой безбожник, как я, который не принадлежит никакой религии, взялся вдруг поучать его, пришёл в ярость. Он заявил, что эти евангельские слова не имеют никакого отношения к делу. Он, Гудж, имел серьёзную беседу по этому вопросу с пастором Софтуордсом. И вот что сказал пастор: «Поелику рабы не имеют права жениться, среди них не может быть вдов. А так как дети их рождены не от законного брака, то они не могут стать и сиротами — у них ведь не было отцов, и перед лицом закона, как это возвестил с высоты своего судейского кресла учёный судья Хэллетт, они по сути дела не являются чьими-нибудь детьми». Что же касается благочестивых негров, то всё это сплошные бредни! Никогда он этому не верил. Он, Гудж, принадлежит к секте, у которой множество последователен. Эта секта баптистов-антимиссионеров, людей твердокаменных. По их мнению, господь вовсе не собирается обращать язычников в христианскую веру, и негры должны всегда оставаться рабами. Спасти же человек может только себя самого, и это даётся верой и благодатью, независимо от его деяний. А то, что эта девка подмяла такой шум из-за того, что её с сыном разлучают, так это сущая ерунда. Она ведь совсем молода и может ещё хоть дюжину ребят народить.

В конце концов, возмущённый грубостью и самоуверенной наглостью мистера Гуджа, я дал волю своему горячему темпераменту, и мы с ним поссорились; дело кончилось тем, что я тут же на месте избил моего компаньона тростью, после чего, само собой разумеется, наши деловые отношения уже не могли возобновиться.

Да, для такой работы у меня характер был чересчур мягкий. С мужчинами ещё куда ни шло, но женщины, и старые и молодые, как только дело доходило до разлуки с матерью, с дочерью, с маленькими детьми или с мужем, устраивали такие сцены, что тому, в ком есть хоть капля человеческого чувства, их было не выдержать. Следовало придумать что-нибудь другое, а это было не легко. Таких дел, которыми, не роняя своего достоинства, может заняться на Юге джентльмен, очень немного. У меня были хорошие манеры, я мог спеть модную песенку, рассказать забавную историю. Всё это обеспечивало мне любезный приём всюду, где бы я ни появлялся. И так как вина я не пил и умел играть в карты и в кости, в бильярд и в фараона, мне нередко удавалось выиграть кое-какие деньги, и в конце концов, за неимением лучшего, это стало моей профессией и единственным способом заработка.

— Неужели, — спросил я, движимый желанием хоть чуточку отомстить за язвительные замечания, которыми мой собеседник несколько раз задевал меня, — неужели это именно одна из тех профессий, которыми на Юге джентльмен может заниматься, не роняя своего достоинства?

— Разумеется! — ответил он. — Никто ведь не станет отрицать, что игра — благородное дело. Большинство джентльменов на Юге играют. Случается, правда, время от времени, что какое-нибудь законодательное собрание, поддавшись приступу добродетели или снедаемое угрызениями совести, издаёт законы, вносящие в это дело какие-то ограничения. Но никто с этим не считается. Разве что какой-нибудь проигравшийся простофиля начнёт взывать к закону. По сути дела быть игроком ничуть не хуже, чем быть рабовладельцем. А между тем, в силу каких-то нелепых предрассудков, нас, как и работорговцев, не считают настоящими джентльменами, хоть мы и вращаемся постоянно в их кругу. Признание мы получаем только тогда, когда, выиграв достаточно денег, оставляем игру и приобретаем себе собственную плантацию.

— Ходят слухи, — заметил я, — что люди вашей профессии не всегда удовлетворяются честными способами игры и прибегают к другим.

— Это верно. Добрая половина всех игроков действительно этим занимается. Тут нужно только умение и подходящий случай. Это уж всегда так: в карточных играх удачу хотят подменить ловкостью. Пусть даже мы и грабим господ плантаторов: разве они не существуют тем, что грабят своих негров? Какое же право они имеют жаловаться? Не то же ли это самое? Говорю вам: здесь, в южных штатах, вся наша система сверху донизу основана на грабеже. Грабят друг друга все, на всех ступенях общественной лестницы. Одни только рабы да ещё кое-какие белые бедняки действительно зарабатывают свой хлеб честным трудом. Плантаторы живут за счёт рабов, которых они принуждают работать сверх всяких сил. Рабы крадут всё, что могут, у плантаторов, и многие белые потворствуют и даже помогают им в этом. Целый легион североамериканских кровопийц, разные торгаши — янки и нью-йоркские дельцы — наводняют страну и высасывают её соки. А мы, люди, у которых достаточно трезвая голова и ловкие руки, чтобы обвести вокруг пальца всю эту шайку: и плантатора, и торговцев-янки, и нью-йоркских агентов, мы — и я твёрдо в этом убеждён — стоим на столь же прочной нравственной основе, как и они. Всё здесь принадлежит сильному, ловкому и хитрому. Вот на чём зиждется общество здесь, на Юге; жизнь за чужой счёт — один из наших первородных грехов. И, если я не ошибаюсь, такое положение нашло себе даже защитника в лице одного северного богослова, который провозгласил, что за грехи общества отдельный человек не отвечает, И если эта добросердечная теория, против которой, кстати сказать, у меня нет особых возражений, будет способствовать спасению душ Мак-Грэба и Гуджа или плантаторов, у которых она находит покровительство и поддержку, то почему же мы, джентльмены по призванию, одни только должны быть лишены возможности пользоваться её привилегиями?

Под деланной развязностью и весёлостью этого пустившегося в философию авантюриста я без труда уловил выражение искренней печали и даже стыда за тот путь, по которому он пошёл, хоть он и старался оправдать себя тем, что лишь применял в жизни основной принцип всякого рабовладельческого общества. Мыслью этой он, казалось, гордился и не раз очень ловко к ней возвращался. Он признавал, что, вообще-то говоря, наживаться на ограблении людей слабых и простаков не следует. Но тут же добавлял, что если не он, так кто-нибудь другой всё равно станет жить этим способом. И его воздержание не спасёт их. Слабым и простакам на роду написано быть ограбленными, и участи этой им не избежать. Можно ли ожидать, что он, человек, воспитанный в роскоши, откажется от занятия, которое, правда, неустойчиво, сопряжено с разными превратностями и не слишком чистоплотно, но которое тем не менее даёт ему заработок, чтобы ради успокоения своей совести подвергаться риску умереть с голоду? Он сказал мне, что, несмотря на то, что он игрок-профессионал, совесть у него всё-таки есть. О наличии её свидетельствует хотя бы его ссора с Гуджем и Мак-Грэбом и то, что он бросил торговлю рабами, на которой мог бы составить себе состояние. Но всему есть предел. Человек должен жить — и жить в соответствии со своим положением и способностями. И ввиду всего этого он не видит, почему он должен бросать свою профессию, если рабовладельцы не отпускают на свободу своих рабов. Да и я сам держался того же мнения.

Помимо того, что человек этот был мне нужен и я рассчитывал получить от него более полные сведения для продолжения моих поисков, его талант рассказчика и приятные манеры мне нравились. Поэтому я попросил его продолжать, и он, по-видимому, был этим польщён. Похвалив его за догадливость, я сказал, что много лет тому назад я действительно был в близких отношениях с одной невольницей и что описание её наружности и все обстоятельства, о которых он упомянул, заставляют думать, что именно её Мак-Грэб купил в Северной Каролине и продал плантатору в Миссисипи; я добавил, что, по всей вероятности, находившийся при ней ребёнок был моим сыном.