– Давай-ка присядем, племяш, и помолчим маленько, – сказал Иван Петрович, начиная приходить в себя.

Они уселись друг напротив друга. Нюра накрывала на стол, украдкой вытирая кончиком платка заплаканные глаза. Она помнила Васеньку хорошеньким, добрым и отзывчивым мальчиком и очень переживала, когда он уехал из голодающего села в Бузулук, к дяде по материнской линии.

– Выходит, зря мы тебя оплакивали, – ровно и спокойно сказал Иван Петрович. – Выходит, ты живее всех живых и в родные края воротился… Только вот неважно здесь живется и по сей день, племяш. Голодаем мы и концы с концами едва сводим, чтобы ноги не протянуть.

Васька был недоволен приемом, но не подал виду.

– Расспрашивать о твоем бытие я сейчас не буду, – продолжил Иван Петрович. – Вкусим чего бог нынче послал да и отдохнем после трапезы маленько.

Ужинали молча, ни слова ни полслова. Васька порывался завязать беседу но, всякий раз натолкнувшись на молчание родственников, пожимал плечами и отказывался от дальнейших попыток.

Когда вышли из-за стола, Иван Петрович предложил Ваське подышать свежим воздухом на дворе.

– Гляжу, жизнь твоя плавно течет, племяш, – сказал Иван Петрович, доставая кисет с самосадом. – Одет вон с иголочки, сапоги новенькие, яловые…

– Живу как могу, – улыбнулся племянник, доставая пачку папирос. – Не сказать, что как у Христа в запазухе, но особо не сетую.

Он закурил и предложил папиросу дяде.

– Жить везде можно, только уметь надо, – продолжил Васька, глубоко затянувшись табачным дымом. – Вы вот тут копошитесь, как черви в навозе, в колхозе своем, а от жизни все брать надо!

– Видать, как ты все берешь от нее… – ухмыльнулся Иван Петрович. – Раз там, где был, жил сладко и хорошо, так что ж к нам обратно вернулся?

– Да вот проведать, как вы тут с голодухи выживаете.

– Так вот и выживаем, – отозвался угрюмо дядя. – Хлебушек с отрубями и вперемешку с лебедой жуем и за то Бога благодарим.

– Что, в колхозе все так плохо? – с иронией поинтересовался Васька.

Иван Петрович пожал плечами.

– Про колхоз говорить не буду, захочешь, от других узнаешь, кто говорить об том не побоится, – уклонился он от прямого ответа. – За эдакие разговоры тут у нас никого не жалуют.

– А я уже узнал, – сказал серьезно Васька. – Скотину со двора свели, птицу тоже забрали. Взамен жизнь райскую пообещали, и все на том.

– Сейчас во всех колхозах эдак живут, – вразумительным тоном сказал Иван Петрович. – Знать так надо. Кто недовольство свое выкажет, так… – он осекся и замолчал, видимо, испугавшись, что сболтнул лишнее.

Племянник улыбнулся:

– Не думай, дядя, что я на шее у тебя сидеть приехал. Я коммуну хочу здесь создать!

– Чего? – глаза у Ивана Петровича полезли на лоб.

– Коммуну, – повторил Васька. – Что-то вроде колхоза, но… Это трудно объяснить тебе, не обижайся. Я вот сейчас…

Он достал из внутреннего кармана пиджака газету, развернул ее на коленях и стал читать: «…восемь женщин арендовали у местного жителя дом и создали в нем поливочную артель. Через год коммуна насчитывала уже 36 женщин, еще через год количество превысило 45… Для постройки первой риги пригласили плотников. Но исключительно для того, чтобы те в процессе работы обучали “амазонок” своему ремеслу. Несколько женщин вызвалось учиться на каменщиков, а по приезде из города стали строить свой кирпичный завод. Другие пошли на курсы сапожников и через шесть месяцев привезли свои знания в коммуну…»

Васька сложил газету.

– В общем, все у коммунаров тех ладится. Вот этим самым и я хочу здесь у вас заняться, – пояснил он едва ли что понявшему из прочитанного дяде. – Будет фартить, будем зарабатывать. Ну а фарт отвернется, покумекаем, прикинем и все утрясется!

Сама коммуна нужна была пройдохе постольку-поскольку, но ее строительство являлось первой ступенью того грандиозного проекта, который он вынашивал уже несколько последних лет. И Васька Носов начал действовать…

Когда Ефрем Воронов вернулся домой после госпиталя, односельчане не узнавали его при встрече. Здорового цветущего мужчину Гражданская война сделала жалким инвалидом. Вылечить раны и восстановить здоровье медицина оказалась бессильна.

Счастливой и спокойной жизни дома не получилось. Раны заявили о себе с ужасающей силой. Судороги, спазмы тисками сжимали голову. От невыносимой боли Ефрем кричал и выл ночами, катаясь по полу. Самогон, который он поглощал литрами, приносил лишь временное облегчение. Не выдержав такой жизни, сбежала жена, уведя с собою детей и унеся все более-менее ценное. А еще через пару месяцев Ефрем Воронов превратился в сомнамбулу, не отличающую сон от действительности.