Шрифт:
– Позади стой и гляди, чтобы не упал, – приказал Васька, а сам сел напротив Калачева. – Твои товарищи уже подъезжают к моей обители или чуток задержатся?
– Тебе-то какая разница, – ухмыльнулся Степан. – Не сегодня, так завтра тебя все одно придавят к ногтю, сволочь!
– Это еще бабка надвое сказала, – Васька смотрел на него не мигая.
– Брось, не юродствуй и не надейся ускользнуть, про тебя ОГПУ все известно…
– Может быть, и известно, да проку в том мало.
– Да, конечно, ты же всемогущий «кормчий»! Любовался ночью вашими чертовыми радениями… Но ты и за них ответишь, пес поганый.
С сосредоточенного лица Васьки сходило любопытство, губы упрямо сжимались, глаза сужались. Он смотрел на Калачева, не произнося ни слова.
– Чего таращишься, паук бородатый? – спросил Степан с издевкой, тоже буравя Носова взглядом. – Людоедам, которые для тебя людей калечили, конец! Банде Проньки, похоже, тоже амба! Земля у тебя под ногами горит, скопец поганый. Хоть ты и «Христом» себя мнишь, а на деле…
– Ну, договаривай? – угрюмо потребовал Васька, как только Калачев замолчал от приступа чудовищной головной боли.
– Я все сказал, – простонал Степан.
Неизвестно откуда в комнате появилась монахиня, которая привела Калачева из подвала.
– Оставь его, – сказала она тихо, но так внушительно, что Васька сразу же замолчал и отвернулся.
Этого Степан никак не ожидал.
– Ты напрасно ведешь себя вызывающе, – продолжила женщина в сером. – Мы вынуждены задавать тебе такие вопросы. Нас беспокоит наша безопасность, и с этим ты должен смириться.
– Знаете, господа бандиты, а меня не волнует ваша безопасность, – морщась, процедил Степан. – Вы за многое должны ответить, и я никак не дождусь, когда наступит эта минута.
– Если у тебя все, то меня послушай, – заговорила «монашка». – Зла тебе мы не желаем. Твое появление в усадьбе говорит о том, что на службе у тебя не все благополучно. И это подтвердил Яшка-хромой, который бежал с тобой из-под стражи. Он сказал, что, как в сказке, открылась дверь камеры и… А он и не знал, что ты следователь ОГПУ, Степан Аверьянович…
– С чего вы взяли, что у меня на службе не все благополучно? – усмехнулся Калачев. – Я сюда пришел товарищей выручать. Теперь вижу, что не получилось. Но и вы не радуйтесь, не надейтесь… Раз я здесь, то, возможно, уже сейчас мчатся к нам на помощь товарищи чекисты.
– Ты можешь остаться с нами или идти под суд и лет на двадцать отправиться в лагеря, – пропустив его слова мимо ушей, продолжила монашка. – Свой выбор ты должен сделать сейчас. Но если ты собираешься стоять на своем, нам придется разговаривать с тобой с позиции силы. И если до этого дойдет, ты умрешь в страшных муках.
– Все, оставь свою проповедь, – огрызнулся Степан. – Не думайте, что я продажная сволочь!
– Два твоих товарища, за которыми ты пришел, тоже так думали, – неестественно улыбнулась монашка.
– Что?! Они живы? – встрепенулся Степан.
– Пока живы, – прохрипел, вступая в разговор, Васька Носов. Он был так зол, что почти не мог говорить, в горле у него пересохло.
– Твои товарищи живы, – продолжила «монашка». – И они успели рассказать все как о себе, так и о тебе. Яшка тоже был красноречив. Так что о тебе мы знаем все, что известно другим…
– Раз знаете, тогда что еще от меня услышать хотите? – спросил Степан недоуменно.
– Мы хотим, чтобы ты рассказал нам о фотографии Анны.
– Вот, значит, как. И что вы хотите знать?
– Ты видел снимок?
– Видел, и что?
– Где сейчас эта фотография?
– Далеко. Она у брата младшего осталась.
Что-то зашипев себе под нос, Васька подскочил с табурета и направился к двери. Женщина поспешила за ним, и Степан слышал, как они разговаривали на крыльце.
19
Остаток дня Калачев провел в подвале особняка.
Ужинать он отказался, и «монашка», пожав плечами, унесла еду обратно. Видя ее, Степан почувствовал, как в нем закипает злоба. Но злился он не столько на женщину и Ваську Носова, сколько на самого себя, потому что так глупо угодил в ловушку. Его злость временами перебивала возвращающаяся адская боль в голове, которая, казалось, вот-вот разорвет череп на куски. Однако боль отступала, возвращались все те же беспокойные мысли.