— Может, Васька-стукач? — предположила Марсела.

— Он стукач, а не анонимщик, — весело сказал Федулов, спрыгивая с гамака. — Это все равно что медвежатника обозвать карманником. Так вот, несмотря на все это, Митька спокоен. Никому не завидует. Более того, я подозреваю, что он тихонько посмеивается над нами.

— Не замечала...

— Посмеивается. Что-то он знает о себе такое, что дает ему право...

— А может, он знает что-то не о себе, а о всех вас?

— Ты хочешь сказать, что в каждом он видит что-то забавное? — озадаченно переспросил Федулов. — Не знаю, не знаю... Во всяком случае, ему с нами почему-то интересно, он никого не гонит, хотя кое-кого стоило бы... Например, твоего Адуева.

— Почему? — спросила Марсела с любопытством.

— Какой-то он спесивый... Ходит и по сторонам оглядывается — не покушается ли кто на его честь и достоинство.

— Немного есть, — со смехом согласилась Марсела.

— Смотри, что получается... Начинаю с Митькой говорить, несу чушь, знаю, что несу чушь, но вижу в его глазах интерес. Я, естественно, завожусь впадаю в раж, в треп, в визг, расправляю крылья! Чтоб, значит, оправдать его надежды. А потом прикидываю — не смотрел ли он на меня как на диковинку невиданную? А? О! У! — Федулов поправил воротничок с вышитым цветочком, передернул плечами — чтобы вырез был и достаточно глубок, и в меру скромен. — И ты хочешь, чтобы на такого человека никто не написал?! А жить тогда зачем?

— А ради этого стоит?

— Только ради этого и стоит! Ну, может быть, еще чтобы поболтать немного с тобой... В не столь оживленном месте.

Федулов, о, этот старый словоблуд, болтал без умолку, завлекая Марселу в дебри двусмысленностей и срамных намеков, рассказывал о том, как строил космодром Байконур, как однажды чуть было не улетел на Луну вместо автоматической станции, поскольку по весу и по гладкости форм с нею полностью совпадал, как с помощью одной из своих предыдущих жен пробрался на Центральное телевидение, его ботинок попал в кадр и сто миллионов человек смотрели несколько секунд на его ботинок. Марсела посмеивалась, но Федулов не врал. Как специалист по подземным коммуникациям, он действительно привлекался для работ на Байконуре, а в кадре был не только его ботинок, но и ухо, правда, со спины.

Федулов хохотал, вертелся вокруг оси, вокруг яблонь, вокруг Марселы, стараясь при этом извернуться так, чтобы она не смогла посмотреть ему в лицо. Дело в том, что у Федулова были необыкновенно большие зубы, крепкие, правильной формы, но, к сожалению, далеко не все, и ни один зубной мастер не брался изготовить недостающие. Чтобы заделать провалы, пришлось бы спиливать оставшиеся зубы, а на это Федулов решиться не мог. Вот и приходилось мириться с черными дырами во рту, вот и приходилось вертеться, стараясь оказаться относительно Марселы в таком немыслимом повороте, чтобы она не заподозрила его в беззубости.

— Марсела! — говорил он, сидя на дереве и свисая вниз головой. — Марсела, тебе не кажется, что эта листва под солнцем напоминает россыпь янтаря на Рижском взморье?

— О! — Марсела собирала губки в щепотку, чем доводила бедного Федулова до состояния умопомрачения. — Ты был на Рижском взморье?

— Что значит, был! Да я там частенько бывал!

— Наверно, очень давно? — спрашивала Марсела и так моргала невинными своими глазками, что Федулов с легкостью невероятной взлетал на следующую ветку, запрокидывался навзничь, восторженно взвизгивал.

— Да уж порядком, Марселина, порядком, моя красавица!

— Лет двадцать назад?

Федулов спохватывался, понимая, что его толкают на признание старческого возраста, а возраст у него был вовсе не старческий, у него только с зубами непорядок случился, да еще в одном-двух местах.

— Что ты, что ты! — восклицал он, спрыгивая на землю. — Лет пять назад, может быть, шесть, не больше!

— И побережье было усыпано янтарем?

— Но это же образ, Марсела! — До Федулова дошло, что наивность в глазах девушки весьма обманчива. — Это же образ! — повторял он, оглядываясь по сторонам — не крадется ли кто, не подслушивают ли, не разгадан ли его безнравственный замысел.

— Жаль, что ты не взял меня с собой на Рижское побережье, — протянула Марсела, убедившись в полнейшей своей власти над этим человеком.

— Но я могу взять тебя с собой в любое другое место! — тут же заверил Федулов и ощутил вдруг, как горячая волна предчувствия чего-то рискованного и сладкого ударила ему в голову. И не понимал бедный Федулов того, что эти слова он произнес не по собственной воле, он попросту вынужден был сказать нечто подобное, если считал себя мужчиной, если надеялся и в будущем привлекать к себе какое-никакое женское внимание. О, сколько вынужденных слов мы проговариваем, боясь, что нас заподозрят в невежестве, в трусости, в слабости. А произнося подсказанные нам слова, именно в этом и расписываемся. — Я действительно могу взять тебя в любое место! — с жаром подтвердил Федулов, увидев в глазах Марселы сомнение.

— Возьми, — протянула она, приложив указательный пальчик к щечке, и Федулов понял, что запретная дверь не заперта и достаточно чуть толкнуть ее, чтобы...

— Хорошо! — сказал он, надеясь бездумной решительностью разрушить разговор, неуловимо скатывающийся к греховности. — Хорошо. Я как раз собираюсь в одно очень приличное местечко. В нем мало кто бывал, подозреваю, что там вообще давно не ступала нога человека.

— Сахалин? Курилы? Камчатка?

— Нет, — Федулов с тоской понимал, что отступать с каждым словом все труднее, да почти и не осталось уже путей отхода. — Чердак.