— В таких местах всегда что-то происходит, — вымученно произнес Аристарх, видимо, уже этим нарушив какой-то запрет.

— Печальное? Радостное?

— Трудно сказать, — Аристарх, кажется, и сам впервые задумался над этим, — Происходят события... которые отражаются на судьбах людей.

— То есть меняют судьбы?

— Мм... Не обязательно. Вроде бы судьба не изменилась, она как шла, так и идет, совпадая с направлением Млечного Пути или поперек...

— А это имеет значение — вдоль или поперек?

— Вдоль, конечно, идти легче, жизнь складывается беззаботнее.

— Счастливее? — подсказал я.

— Не обязательно. Человек может быть сытым, одетым и обутым... И в то же время несчастным. И наоборот.

— Что же тогда, по-твоему, счастье? В чем оно заключается? Или скажем иначе — из чего оно состоит?

— Счастье... — раздумчиво повторил Аристарх. — Счастье заключается в том, чтобы жить своей жизнью.

— И все? — удивился я простоте ответа.

— О! — рассмеялся Аристарх невесело. — Это не так уж мало. Уйма людей даже не знает, что это такое — жить своей жизнью. Почти все играют в жизни не те роли, для которых родились, не на тех подмостках... И только очень немногим удается найти свое место. Люди заблуждаются, полагая, что чем большую роль они возьмут, тем будут счастливее. Дерутся за посты, должности... И кое-чего, конечно, добиваются... Но все дальше уходят от самих себя, от своей жизни...

— А ты счастлив? — спросил я довольно бесцеремонно.

— Я? Нет... До конца тысячелетия мне определено быть милиционером... Не думаю, что я создан для этой роли. Я могу быть на хорошем счету у начальства, поскольку у меня стопроцентная раскрываемость, но счастье, — Аристарх усмехнулся. — Это что-то другое. Знаешь, на моем участке вообще прекратились преступления. Недоумки стали утверждать, что мне достался такой участок. Меня перебросили на другой, самый сложный.

— И что?

— Я же говорю — стопроцентная раскрываемость. Мне даже удалось раскрыть несколько преступлений, совершенных три, пять, десять лет назад...

— А что завистники?

— Да ну их... Несчастные люди. Им кур разводить, а они в милицию подались.

— А чем бы тебе хотелось заняться?

— Мне нравится разговаривать с людьми, — ответил Аристарх. — С хорошими людьми. Плохие однообразны и скучны. Они тут же пытаются найти какую-то выгоду, спрашивают о своих болезнях, опасностях, которые их подстерегают... Ну, скажу о будущем, предскажу о зарождающихся болезнях — это ничего не изменит. Или не поверят, или пренебрегут моими словами...

— Ну хорошо. Если я правильно понял, во дворе шихинского дома есть световой столб?

— Да, и довольно неплохой. Ты не забыл, что на чердаке живет Нефтодьев? По каким, думаешь, признакам он нашел Шихина?

— По столбу?! — воскликнул я, не смея поверить в догадку.

— Точно.

— Значит, Нефтодьев тоже видит столбы?

— Видит, — кивнул Аристарх.

— Не оттого ли он тронулся умом?

— А почему ты решил, что он тронулся умом?

— Ну как же... Эти все преследования, подслушивания...

— Что же здесь невероятного? Невозможного? Ненормального?

Ты хочешь сказать... — начал я и не осмелился продолжить.

— Открой глаза и уши, поверь наконец самому себе! Поверь тому, что видишь и слышишь, перестань тешиться надеждой, что все это тебе кажется, что Нефтодьев — сумасшедший, а вы нормальные, здоровые люди. Все в этом мире проще и печальнее, чем вы привыкли думать. Ты отличаешься от Нефтодьева только одним — выбрасываешь из головы все, что неприятно, что раздражает, с чем не хотелось бы сталкиваться... А он лишен этой способности.

— И его... ищут?

— Конечно. Такого человека нельзя оставлять без присмотра, — усмехнулся Аристарх. — Ладно, — Аристарх махнул рукой, — разбирайся с ним сам. Мне пора.

— Заглянем к Юрию Ивановичу?

— Его нет в мастерской, опять в Гриве. Пишет деревенское кладбище, виды от барского холма вниз, к Серене... Кстати, Ванька-немой пропал, нашли полуживого от голода в канаве, отправили в Козельск, его больше никто не видел.

— Но он жив?

— Еле-еле... Да, иконка, которую ты у него выменял за дне пачки сигарет, цела? — Аристарх пристально посмотрел мне в глаза.

— Цела. С иконкой все в порядке, — твердо сказал я, но почувствовал, что краснею.

— Вот когда он расстался с ней, на него и посыпались беды. Скоро помрет в доме престарелых. У кого-то сигаретку стащит, его изобьют. И он умрет. Иконку то... береги.

Аристарх поднял воротник плаща, надвинул беретку на лоб и, согнувшись, зашагал к Белорусскому вокзалу. Да и мне пора было к Шихину, там назревали события. В Одинцово уже мчался на своем грузовике Ошеверов, ощущая спиной десять тонн мороженого окуня, похрустывание конверта, который только что получил на Центральном телеграфе. Селена сидела рядом. После бокала шампанского она стала еще прекраснее, еще веселее, и от ее звонкого смеха шарахались в сторону машины и ныла влюбчивая ошеверовская душа.