Шрифт:
Елена стояла, опустив руки. На хорошеньком побледневшем лице ее изобразились мучение и безнадежность.
— Делайте со мной что хотите! — растерянно произнесла она и бессильно опустилась в кресло…
Через несколько минут Николай Владимирович оставил ее с Марьей Александровной, а сам поехал к князю. Но на этот раз хохол не хитрил, сказав ему, что никого нет дома.
Вслед за уходом Елены князь проснулся, прошел в столовую, увидел дверь в комнату дочери отпертою, спросил хохла, где она. Тот отвечал, что ушла, когда они еще спали, потому что наружная дверь открыта.
Князь в первую минуту ничего не понял, не мог сообразить, куда же это могла она исчезнуть.
«Вернется!» — успокоил он себя и стал одеваться. Затем он вспомнил, что шесть тысяч почти все уже истрачены. Он нашел необходимым посмотреть Кокушкины билеты и сообразить, как же теперь поступить надо.
Своим вторым ключом он отпер бюро и увидел, что от билетов и документов и следа не осталось. Несколько минут простоял он, глядя в ящик бессмысленными, вытаращенными глазами.
Затем, сам хорошенько не понимая что делает, он схватил шапку и выбежал из дому. Он имел вид совсем сумасшедшего, бежал по Знаменской, будто догоняя кого-то. «Что же это? — повторял он себе. — Кто же мог это сделать, кроме нее? Она, она украла… Где она?»
Он кинулся на Пески, к Зацепину, ему нужно было кого-нибудь видеть, с кем-нибудь поговорить, услыхать чей-нибудь голос…
XXIII. У ГРУНИ
Вечером Владимир поехал к Груне. Она была на этот раз дома, свободна, ждала его. Она приказала Кате никого не принимать. Целый счастливый вечер перед нею!.. Она все еще была как в тумане, не замечала действительности и в то же время чувствовала себя в первый раз в жизни бесконечно счастливой. Весь мир вдруг изменился для нее, все, что ее окружало, каждая вещица ей теперь нравилась, казалась интересной. В ее лице появилось новое выражение, что-то детское, мягкое и доброе, чего прежде в нем не было.
Она сидела в своей комнатке с маленькими часиками в руках и, как ребенок, считала минуты… Вот звонят… Он или не он?
Это он. Она слышит его шаги. Она поднялась ему навстречу и через мгновение была в его объятиях. Она глядела ему в глаза… И от этого взгляда он готов был забыть все, все мысли свои, все вопросы, желанием разрешить которые был теперь полон.
— Подумай, — говорила она ему, — ведь два дня, целых два дня мы не виделись!
— Ты получила вчера письмо мое?
— Да, что у вас делается! Но ведь он вернулся… ты так написал… я многого не поняла, расскажи, пожалуйста… Ведь это ужасная история!
Он ей передал все, что у них делалось дома за эти дни — историю женитьбы Кокушки и, наконец, сегодняшнее происшествие.
— Где же она теперь? — спросила Груня про Елену.
— Она у нас, хотя Кокушка и не знает об этом… ее от него будут прятать… Она действительно очень жалка. Вон Маша даже боится, чтобы она не сошла с ума. Ее так нельзя выпустить. Если оправится, успокоится, так через несколько дней она уедет в Москву к своей тетке. Так, по крайней мере, пока решено.
Груня слушала очень внимательно и особенно заинтересовал ее рассказ о действиях Николая Владимировича.
— Послушай, — сказала она, когда Владимир замолчал, — неужели тебя не удивляет твой дядя? Как он все это сделал — ведь это похоже на сказку, не правда ли?
— Да, это человек интересный и удивительный, — ответил Владимир. — И сразу похоже на сказку, но уже не так это непонятно. Ему все очень удалось, да. Он застал ее одну, заговорил с нею, затронул в ней все, что в ней осталось неиспорченного и хорошего… Когда он выходит из своей странной холодности и отчужденности, когда начинает говорить с жаром, то всегда очень увлекателен. Он победил ее совсем, и естественно, что она решилась на такой, ну, скажем, мужественный поступок.
— Да, — перебила Груня с легкой усмешкой, — и появилась перед вами именно, как он заранее сказал, в одиннадцать часов?.. Володя, дорогой мой, милый, ты путаешь!
— Как путаю?
Но он уже и сам чувствовал, что его объяснения не совсем ясны. Однако что же ему было делать? Конечно, все это должно было произойти самым простым способом. Ведь не мог же он, в самом деле, предполагать, как, видимо, предполагала его тетка, что Николай Владимирович почерпнул в своей каббалистике или вынес из своего давнего путешествия в неведомые страны какую-то волшебную силу?!
Ведь он сам, Владимир, в годы детства и отрочества мечтал о разных волшебствах и верил в их существование. Но теперь не может же он верить разному вздору.
— Как путаю? — переспросил он Груню.
— А так, твой дядя подействовал на нее совсем иначе, чем ты думаешь.
— Да, каким-нибудь волшебством — так, что ли?
— Волшебством? Нет, но особенным способом… Он магнетизер, твой дядя… Магнетизер, да еще какой! Из твоего рассказа я вижу, что он знает очень многое такое, чего пока еще мало кто знает.