Владимир тряхнул головою, будто этим движением хотел отогнать от себя новые мысли, вызванные неожиданным и долгим раздумьем Груни.

— Да, — сказал он, — все это очень, очень интересно, может быть, даже гораздо интереснее и важнее, чем кажется сразу. И, конечно, мы об этом еще много раз потолкуем с тобой, Груня, и с дядей я буду говорить об этом непременно. Но теперь довольно. Будем говорить о другом. Мне очень надо говорить с тобою, Груня.

Он привлек ее к себе и крепко обнял.

— Милый, говори о чем хочешь, я буду тебя слушать! — прошептала она, отдаваясь его ласке.

— Когда наша свадьба, Груня? — спросил он.

Она вдруг отшатнулась от него, взглянула на него изумленными, широко раскрывшимися глазами.

— Что? Что ты такое говоришь? Я тебя не понимаю, — прошептала она.

— Я спрашиваю тебя: когда наша свадьба?

Она продолжала все так же изумленно глядеть на него пока наконец не увидела, по выражению его лица, что он нетерпеливо ждет ответа.

— Я никогда не буду твоею женою! — твердо и спокойно сказала она. — Я думала, что ты понимаешь это и никак не ждала от тебя такого странного вопроса…

— Как понимаю?! Как странного вопроса? — воскликнул он. — Что это значит? Что же все это было, разве ты меня обманываешь? Разве ты меня не любишь?

— Как я люблю тебя — я объяснять этого не стану и потому что не могу объяснить, да и не нужно, это ты сам можешь видеть… я никого никогда не любила, кроме тебя, и никогда не буду… Ведь ты знаешь… Но не обижай меня, не считай меня способной на то, на что я не способна… Во мне, конечно, много дурного, но я все же не такая… Я люблю тебя… я твоя… я не уйду от тебя, пока ты сам этого не захочешь… но быть твоей женой… эта мысль не приходила мне в голову, и я никогда не способна допустить ее… Я не могу быть твоей женой и знаю это…

— А я тебя опять спрашиваю: когда наша свадьба? — перебил ее Владимир.

— Никогда и никогда!..

— Груня, да что с тобой, наконец? Я тебя не понимаю, ты просто меня оскорбляешь… Если ты меня любишь, то должна была меня понять… ты должна была знать, что теперь я иначе не могу приходить к тебе, как твоим женихом… и я не успокоюсь до тех пор, пока мы не обвенчаемся.

Груня встала и сделала несколько шагов по комнате. Лицо ее было грустно. Она молчала.

— Что же ты не говоришь ничего? За что ты меня оскорбляешь?

Она остановилась перед ним все с тем же грустным лицом и тихо качнула головою.

— Ах, Володя, как ты еще молод!.. Володя!

Она порывистым движением опустилась на колени и к нему прижалась.

— Но если ты еще так молод, если ты еще такой фантазер — я уже не так молода… я уже немного понимаю жизнь и не допущу тебя до чересчур больших глупостей… Зачем же ты хочешь заставить меня мучиться и страдать всю жизнь?

— Как? Будучи женой моей, мучиться и страдать? Спасибо, Груня!

— Не перебивай меня! Мучиться и страдать, видя как я тебе испортила всю жизнь, как я выбила тебя из колеи…

Он серьезно рассердился.

— Ты не имеешь права так говорить со мною… Как можешь ты мне испортить жизнь? Да и знаешь ли ты, как я смотрю на жизнь и чего я от нее желаю?

— Фантазии… фантазии, Володя!

И говоря это, она его горячо целовала.

— Да и, наконец, я о себе думаю: я — Груня, и до тех пор только могу спокойно жить, пока остаюсь Груней. Моя жизнь, если только ты не перестанешь любить меня, может быть очень, очень счастливой и блестящей, и многие мне позавидуют… Но садиться не на свое место, очутиться в обществе, с которым у меня нет и не может быть ничего общего…

— Мне кажется, — перебил ее Владимир, — что прежде всего общего у тебя с ним — я.

— Совсем не то… — и она опять его поцеловала. — Не лови меня на словах, а лучше слушай, что я тебе говорю. Пойми, что это очень серьезно, пойми, я не могу, я не хочу сесть не на свое место, я не хочу быть вороной в павлиньих перьях. Я слишком самолюбива… Ты меня еще мало знаешь…

— Но пойми и ты! — воскликнул он, даже отстраняя ее от себя резким движением. — Пойми и ты, что теперь ты можешь быть только моею женою… и если ты этого не понимаешь… если ты отказываешься, так знай, что ты отравила меня. Ты меня считаешь ребенком… ты меня считаешь какой-то светской дрянью, одним из этих господчиков, которые каждый день звонят у дверей твоих!.. Я думал, Груня, что ты поняла меня… а если и не поняла, то хоть почувствовала, по крайней мере… Я думал, что мне не придется объяснять тебе себя, а вот приходится… ну, так знай, что я требую… слышишь — требую от тебя окончательного ответа — когда наша свадьба?.. Или ты хочешь, чтобы я подумал, что я в тебе обманулся, что я тебя не так понял… Что-нибудь одно: или ты меня действительно любишь, или это… это счастье, которое ты мне подарила, только каприз с твоей стороны…

Глаза ее блеснули. Она так стиснула себе руки, что хрустнули пальцы.

Он продолжал все горячее и горячее:

— Если ты меня действительно любишь, я должен быть для тебя все… слышишь, все… другой любви мне не надо… я не хочу тебя разделять ни с кем и ни с чем! Несколько дней тому назад я не имел на тебя никакого права… Я не смел вмешиваться в твою жизнь и должен был выносить все, хотя про то я знаю, чего мне это стоило… Теперь ты дала мне над собою все права, дала сама, и я говорю тебе — этой жизни больше не должно быть! Ты ошибаешься, думая, что это твоя настоящая жизнь, что ты к ней предназначена… ошибаешься… тебе предстоит совсем другое. Ты должна быть женщиной, которую бы всякий уважал… К тебе никто не должен сметь подойти с таким взглядом, с каким теперь подходят эти господа… Ты сделаешься тем, кем должна быть, кем быть имеешь право…