«А что, если он проснется?»

Она стояла, не шевелясь, и все слушала. Он дышал мерно. Она отвела от него глаза, взглянула на бюро и, внезапно решившись, быстро, быстро, едва дотрагиваясь ногами до паркета, подошла, наклонилась, отперла своим ключиком ящик, взяла все эти уже виденные ею бумаги, все до последней, потом заперла ящик опять и выскользнула из кабинета как тень.

Дверь опять скрипнула, когда она ее запирала… Но князь не проснулся, не шевельнулся даже.

Елена опять у себя. Она заперлась на ключ. Она сложила бумаги на кровать и стала их разглядывать одну за другой, считала, считала, пересчитывала… Тридцать… шестьдесят, двести тысяч… пятьсот… Глаза ее горели… она тяжело дышала. Она вертела в руках эти цветные бумаги, вертела их и перевертывала, оставляла и брала снова…

— Здесь все… все! — наконец прошептала она. — Там ничего больше нет… Но было еще шесть… шесть… — Она не знала, чего шесть, не понимала, откуда у нее эта тревога, почему она знает, что было еще и что именно шесть…

Наконец она несколько успокоилась, аккуратно сложила бумаги так, чтобы они занимали как можно меньше места. Потом подошла к комоду, вынула из него носовой платок, завернула в этот платок бумаги, положила узелок себе под подушку, потушила свечу и скоро заснула.

Она проснулась в девять часов и спешно, спешно, будто опоздала, будто боялась пропустить минуту, умылась и оделась. Она несколько раз подходила к своей кровати, оглядывала подушку, ощупывала узелок… Вот она готова. Она надела шляпку, надела потом свою длинную бархатную ротонду, ту самую, в которой ехала венчаться, взяла узелок с бумагами, запахнулась и вышла в столовую.

Все было тихо. День у них начинался всегда очень поздно. Князь, если не было особенного дела, если ему не надо было куда-нибудь рано ехать или идти, спал иной раз до одиннадцати, иногда до двенадцати часов. Да и сама Елена вставала всегда очень поздно. Хохол, ленивый по своей хохлацкой природе и, вдобавок, зная привычки господ, вылезал из своей каморки обыкновенно не раньше десяти часов.

Так было и теперь. И князь, и хохол еще крепко спали. Елена прошла в переднюю, тихонько отворила наружную дверь и вышла из квартиры. Но она все же как будто боялась погони. Она бежала по Знаменской, то и дело тревожно оглядываясь назад и успокоилась только тогда, когда очутилась на Невском.

Она шла, шла, не останавливаясь. Повернула на Мойку. Вот перед нею дом Горбатовых. Она его давно уже знала, хотя ни разу в жизни не была в нем. Она прошла мимо подъезда, но не остановилась. Было пять минут одиннадцатого. Хотя кругом не было нигде часов и Елена не могла знать времени, но она подумала: «Еще рано» — и пошла дальше, глядя прямо перед собою и не замечая окружающего. В ней не было никаких мыслей. Она совсем ни о чем не думала, только чувство нетерпения, неясного беспокойства наполняло ее. Пройдя довольно далеко, она вернулась и опять приблизилась к дому Горбатовых, и опять прошла мимо, подумав: «Еще рано!»

Минуты шли за минутами. Вдруг она повернула, ускорила шаг и торопливо позвонила у Горбатовского подъезда. Толстый старый швейцар, с великолепными седыми бакенбардами, с видом представительного дипломата, отворил ей дверь и молча пропустил ее. Она ничего ему не сказала, и он не спросил ее, зачем она, к кому, чего ей надо.

За час перед тем Николай Владимирович сам сошел в швейцарскую и сказал швейцару, что в одиннадцать часов придет молодая дама и чтобы он просто впустил ее.

— То есть, как же это-с?

Швейцар не совсем понял.

— А так, просто отвори дверь и больше ничего, ни слова не говори ей, она сама знает, куда ей идти.

— Слушаю-с!

Швейцар даже не выразил изумления. Он принадлежал к породе, уже совсем исчезающей, старых, важных швейцаров, которые должны исполнять свои прямые обязанности и не смеют изумляться ничему, что исходит от господ. К тому же к некоторым странностям Николая Владимировича он уже привык.

Он запер вслед за Еленой двери и затем молча стоял, глядя, как эта красивая бледная дамочка, не сняв даже шубу, быстро взбирается по широкой мраморной лестнице. Елена остановилась на верхней площадке совсем незнакомого ей старинного дома. Но, очевидно, она не задумалась, куда ей идти. Она повернула направо, очутилась в обширной приемной. Затем прошла в огромную залу, где гулко раздавались ее шаги. Затем мимо нее стали мелькать разные нарядные комнаты. Она все шла, не останавливаясь, ни на что не глядя.

Вдруг она услышала, как возле нее, на высоком камине, часы стали бить раз, два, три… одиннадцать! Она взялась за ручку бывшей перед нею двери и отворила ее с последним ударом часов.

На своем обычном месте, в высоком кресле, сидел Николай Владимирович; вокруг того же стола, заваленного книгами, помещались Марья Александровна, Владимир и Маша. Больше никого не было.

Маша невольно вскрикнула, поднявшись со своего места, и так и застыла, устремив свой взгляд на Елену.

Да, это она, ведь она ее знает, она ее много раз видела у общих знакомых!..

Владимир тоже вне себя от изумления глядел на вошедшую.

Дядя заставил его и сестру перейти к одиннадцати часам в библиотеку. И вот сейчас, за минуту перед тем сказал, что Кокушкина жена явится ровно в одиннадцать. Но Владимир этому не верил. Могло быть все что угодно, и если даже предположить невероятное, то есть то, что ее обвенчали силой или что она раскаялась в своем поступке — она могла написать, могла сделать что угодно, но только не явиться к ним в дом… А вот она перед ним ровно в одиннадцать часов, как уверял дядя.