Эмма прислушалась к собственному голосу и удивилась тому, с каким спокойствием ей удается говорить о таких вещах.

— Ты скучала по ней? — Голос Энджел дрогнул. На глаза навернулись слезы. — Я скучаю по маме. Очень скучаю.

Она тихо заплакала, издавая чуть слышный скулящий звук, как львенок. Постепенно звук нарастал, превращаясь в рев. Слезы текли по щекам и блестели в лунном свете; она не обращала на них внимания, и они капали ей на колени. Следующая фраза, казалось, вырвалась помимо ее воли:

— Мне нужна мама. Я хочу, чтобы она вернулась.

У Эммы перехватило дыхание. Теперь и у нее из глаз потекли слезы, горячие и соленые.

— Я знаю. Знаю.

Глядя на Энджел и слушая ее рыдания, она почувствовала, как что-то в ней приоткрылось. Она снова была ребенком, растерянным и испуганным. Боль росла, вырываясь наружу пронзительными криками.

— Мне нужна мама. Я хочу, чтобы она вернулась.

Искры перед глазами сливались в красные пятна.

Не осталось ничего, кроме горя и чувства утраты — полнейшего и отчаянного.

Рука коснулась ее плеча. Эмма повернула голову и посмотрела на эту маленькую бледную ладошку. Накрыла ее своей рукой, крепко сжала. Она потянулась к Энджел и прижала девочку к себе. Маленькое дрожащее тельце упало в ее объятия. Эмма коснулась шелковых волос девочки своими мокрыми от слез губами. Ее сбивчивое дыхание повторяло дрожь узких детских плеч.

Они плакали вместе, делясь друг с другом своим горем. Судя по тому, что луна успела скрыться за горизонтом, прошло достаточно много времени. Мало-помалу их рыдания стихли.

Энджел вытерла глаза и нос рукавом и наклонилась, чтобы поднять свою палочку.

— Эмма, ты хочешь есть? — спросила она.

Девочка окончательно успокоилась, как будто гроза в ней разбушевалась, а затем улеглась.

— Нет. Или да. — Эмма улыбнулась. — Сама не знаю.

Энджел с живостью вскинула голову.

— Тебе понравится.

Она достала из сумки на поясе свой перочинный ножик. Надув щеки от напряжения, открыла лезвие и вытерла его о тунику. Эмма подумала, что Энджел инстинктивно пытается вернуться к обычным словам и действиям, чтобы хоть как-то сориентироваться в этом путешествии, которое привело за пределы всех карт и известных маршрутов. Эмма чувствовала себя не менее потерянной и заблудившейся. Ей тоже хотелось вернуться к чему-то обыденному.

— Хорошо. Давай попробую.

Энджел достала картофелину из углей и разрезала ее на две части, так что стало видно белую мякоть.

— Смотри язык не обожги, — предупредила Энджел, передавая одну половинку Эмме.

— Постараюсь. Спасибо.

— Асанте, — поправила ее Энджел. — Знаешь, тебе нужно подучить суахили — даже если ты не задержишься в Танзании.

— Асанте, — повторила Эмма.

— А теперь я должна сказать что-то в ответ, для вежливости. Си нено.

— Что это значит?

— На суахили это значит «не надо слов». Имеется в виду, что это не стоит благодарности. — Она улыбнулась. — Но это, конечно, если хочешь быть вежливой. — Она указала на картофелину в руке Эммы. — Попробуй.

Эмма отломила пальцами кусочек белой мякоти и положила его в рот. Он был твердым, сладким и прокопченным.

— Объедение. Отлично приготовлено.

Энджел с гордостью кивнула. Затем она принялась за свою половинку, и ее губы стали черными от пепла.

Ночной сумрак отступал за ее спиной, побежденный утренним светом.

Эмма и Энджел вместе спускались с холма. Их следы соединялись в странный рисунок: отпечатки ног женщины были намного больше, чем у девочки. Они вылили всю воду из бурдюков, а рис и бобы разбросали для животных; теперь мешок был просто маленьким свертком в руке Эммы.

Небо розовело, и первые лучи солнца пробивались из-за горизонта.

Они шли среди камней и кустарников. Впереди уже виднелся огороженный забором питомник. Эмма прищурилась, пытаясь различить очертания хижин и сарайчиков. Издали питомник казался маленьким, а здания вообще крошечными. Эмма чувствовала себя великаном по сравнению с ними. И дело было не только в эффекте перспективы: за те несколько часов, что она провела у костра с Энджел, с ее плеч свалилась гора. Теперь идти и дышать было легче. Она чувствовала себя более сильной и свободной.

Энджел крепко держала ее за руку. Они не спешили. Когда что-то привлекало внимание девочки — будь то крошечный розовый цветочек, выглядывающий из-под камня, или жук, ползущий по стебельку, или необычное серое перышко, — она останавливалась, чтобы рассмотреть его. Энджел тоже избавилась от груза — она больше не пыталась устроить свое будущее. Но в ней уже не было той покорности, которую Эмма почувствовала, подойдя к костру. Эмма попыталась определить, что же заняло место этой покорности. А потом вдруг поняла. Это было доверие. Энджел решила передать другим все, с чем ей одной справиться было не под силу. Она снова стала ребенком.