Его бормотания могло сойти и за воркотню. Он очень не любил расставаться с удобствами, покидать свою самаркандскую михманхану, где уж, конечно, и намека не было на степную пыль и песок. В тароатхане стоял чеканный медный рукомойник с чистой водой, а рядом с резными, белого ганча, полочками висели растопырен­ные на плечиках полотенца из льняного прохладного полотна.

Перематывал Мирза Джалал свою чалму долго, с благогове­нием, подобающим лишь самому шейху-уль-исламу бухарскому, и Микаил-ага терпеливо смотрел на его ловкие, темные от загара пальцы с длинными, окрашенными хной ногтями, перебиравшие ленту кисеи. Уже совсем готовый, постегивая себя по крагам хлыс­том, домулла старался не высказывать нетерпения, хоть ему и очень хотелось скорее сесть на коня и отправиться в путь еще до начала зноя и духоты.

Кисея имела длину сорок аршин. А сорок аршин перебирать, да еще со всей тщательностью, времени уйдет немало. Но Мирза Джалал никогда ничего не делал зря. Перемотка чалмы тоже де­лалась не без умысла, и, по мере того как чалма делалась все больше, а голова Мирзы Джалала в силу необходимости поднима­лась все выше и рот высвобождался из черной чащи бороды, сло­ва делались яснее и отчетливее. Наконец удалось разобрать:

— Тот всадник про кишлак Чуян-тепа спрашивал. А прока­женная на цепи, сказал он раису, вроде ему сродни. А если прокаженная на цепи — дочь эмира, значит, тот верховой вроде роди­ча самому эмиру. А большевики держат царевну на цепи в яме. Вот какое обстоятельство.

Эмир... Кишлак Чуян-тепа... Прокаженная принцесса... Цепь. Яма. Не слишком лн много для мирной, пустынной, такой буднич­ной степи и чабанской глинобитной хижины, растрескавшейся и похожей на морщинистую щеку столетней ведьмы Алмауз Кампыр. Было от чего раскрыть рот изумления.

— Но... — начал путешественник.

— Зачем и для чего приезжал многопочтенный родственник прогнанного взашей народом тирана и кровосмесителя? Хотите вы, домулла Микаил-ага, спросить? Ф-фу, наконец и ей пришел ко­нец. — обрадовался Мирза Джалал. Последние слова относились к чалме. Ловкие пальцы заправили кончик кисеи и осторожно погладили и прощупали всю чалму. Лишь теперь Мирза Джалал посмотрел в серо-стальные пытливые глаза домуллы.

— Он, то есть родственничек тирана, приезжал сюда на рас­свете, чтобы посмотреть, не ищите ли вы, домулла Микаил-ага, в степи то же, что он. А местность здесь хоть и Чиян-тепа прозы­вается, но и это не кишлак, а холм, что подальше. Люди там не жи­вут. Там скорпионы живут. Много их, вот люди и прозвали Скор-пионий Холм. А наш кишлак Дехканабад называется. Тот человек, одноглазый, который утром приезжал, тоже ошибся. Ему нужен был не Чиян-тепа, а Чуян-тепа, то есть Чугунный Холм. Такое се­ление есть, подальше отсюда, за Зарафшаном, на Пенджикентском тракте. Там углежоги и кузнецы проживают. Отсюда и назва­ние Чуян-тепа. Чуянтепинцы издревле уголь в горах жгут, чугун варят, казаны чугунные куют.

— Не надо бы ему сюда приезжать... вынюхивать... У нас трак­тор есть, сеялка есть, все Советская власть дала. А принцесс ни­каких тут нету. Кхм...

От многозначительного «кхм» мурашки поползли по спине. И хоть желто-пегая гора Гобдун-Тау, и хижина чабана, и вся рав­нина, поросшая блеклой травкой и полынью, припудренной пылью, дышала миром и покоем, в степи сделалось неуютно, даже жутко­вато.

Микаил-ага, которого Мирза Джалал так уважительно назвал домуллой, то есть учителем, ничего не спросил и уселся за старень­кий, затрепанный, латаный-перелатанный дастархан, чтобы взять касу с ширчаем и накрошить в него пахнувших степью ячменных, горячих еще лепешек. Чабан, председатель товарищества, тоже уже сидел за дастарханом, и его почти черное лицо с белыми зу­бами и по-негритянски блестящими белками глаз дышало спокой­ствием и гостеприимством.

— Пожалуйста, кушайте! Хлеб вот ячменный. — Хозяин роким жестом пригласил откушать с дастархана, словно он был из шелка и уставлен богатыми яствами. Чабан-председатель го­ворил любезности, по своей изысканности не уступавшие церемон­ным вежливостям любого эмирского дворца.

Да и почему чабану не превзойти любезностью и гостеприим­ством восточного властителя?

Волей десятков таких же чабанов он сейчас являлся раисом Янгикурганской артели по совместной обработке земли, а владе­ния этой артели охватывали всю долину до самой Гобдун-Тау от края и до края — такую ширь, что границы ускользали от взгляда самых востроглазых.

Когда домулла Микаил-ага с Мирза Джалалом ехали по пыль­ным дорогам степи, всюду их приветствовали «саламом» такие же, как раис-чабан, черные от загара, крепкие, веселые жнецы и па­хари. И если они, отвечая на вопросы, говорили:

— А мы чабанской артели и... у нас есть трактор и веялка... — то слова «трактор и веялка» приобретали такую гигантскую значи­мость, перед которой тускнела похвальба любого богача, облада­теля сундуков с золотом.

И настроение у Мирза Джалала улучшилось — то ли от солн­ца, то ли от улыбок довольных своими богатствами дехкан, то ли просто от добрых запахов степи, пахнущей пшеницей и пылью. Он даже ворчать перестал и утратил свой надменный вид, столь присущий ему, когда он восседал монументом на коне преогром­ных размеров.

Мирза Джалал уверял вот уже три дня, что нечего им лезть не в свое дело, нечего тащиться в Чуян-тепа за семьдесят верст, нечего совать нос в судьбу каких-то «прокаженных девиц».

К прокаженным Мирза Джалал питал брезгливость и отвра­щение.

«Хорошего человека не постигнет участь червя, разъедаемого язвами»,— говорил он, веря в возмездие.

И тем более странно говорил он, что мало, а возможно, и со­всем не верил в аллаха. Но столкновение с неведомым и страшным, чем считают на Востоке проказу, выводило Мирза Джалала из душевного равновесия.