Шрифт:
Сейчас Ишикоч явно приуныл.
— Боже правый! Клянусь, здесь, в тугаях, нет даже бабы-яги, которая разожгла бы очаг и поставила на огонь котелок с водой, чтобы помыть волосы своей дочке-ведьме. Не то что бы готовить пищу.
— Что ж! Посовещаемся с Чалмой Мудрости, — хмыкнул домулла. Взглянув на величественного всадника, он поразился. Бледный, растерянный Мирза Джалал застыл в седле размашисто шагавшего своего буланого жеребца и, вперив во что-то глаза прямо перед собой, беззвучно шевелил губами.
— Что случилось? — встревожился Микаил-ага. — Вы не заболели?
Всегда спокойно надменный, уверенный в себе, Мирза Джалал Файзов сейчас действительно не походил сам на себя. Щека у него подергивалась, борода топорщилась. Он заикался:
— С-с-мот-ри-те! — И он рукояткой камчи ткнул перед собой.
Ничего необыкновенного домулла не увидел. Впереди, в нескольких шагах от них, легкой трусцой бежал пестрый телёнок. В спустившемся на тугаи сумраке мелькали его трогательно семенившие ножки в белых чулочках.
— Теленок!
— Оно!
— Что «оно?
— Оно, «существо», уже полчаса бежит. Оно бежит по дороге впереди... передо мной...
— И что же? Пусть бежит. Отбился от коровы и бежит. Ищет мать.
— Оно… молчит! Теленок бы мычал, звал. Оно... ведет нас. Существо это... ох... албасты — дьявол. Это Гуль-и-Биобони. Дух путыни! Оборотень. Оно заведет нас в чащу, в тьму, в глушь. Оно не уступает дороги уже полчаса. Не сворачивает и не дает мне свернуть. Куда я ни поверну коня, туда и оно... Оно бежит. Надо поворачивать. Поедем обратно.
Домулла Мирза Джалал, умный, образованный человек, восточный философ, презрительно отзывался о суевериях и суеверных людях. И презирал тупнц, всерьез веривших в «феель» — гадание, предсказания и прочую чепуху. Но при всем том он терпеть не мог, когда Ишнкоч подтрунивал над сказками о всяких джиннах, Алмауз Кампырах, оборотнях. Тем более поражало поведение его сейчас. Он категорически отказывался ехать дальше. Он бормотал: «Смотрите! Оно остановилось. Мы встали, и существо остановилось. Берегитесь! Нас ждет беда».
Даже когда домулла попросил Ишикоча согнать теленка с тропинки, что тот сделал без возражений, и тогда еще пришлось уговаривать почтенного философа. Он все рвался вернуться на станцию.
— Семьдесять верст? Ночная дорога в безлунье? Нет! — решил домулла.
Среди темных куп тугайных зарослей чуть белел светлым пятном Белок, и из тьмы доносился бодрый голос Ишикоча:
— Сюда! Помереть мне, если где-то здесь не пекут хлеб. Боже правый! Я слышу запах хлеба.
Но Мирза Джалал упорствовал:
— Беда нас ждет. Над нашей головой плохой знак. «Оно» ведет нас. А свой талисман я оставил в Самарканде.
Судя по слышавшемуся в темноте легкому сопению и дробному стуку маленьких копытец, теленок не отставал.
Они так и не доехали в ту ночь до Афтобруи. Мирза Джалал забыл дорогу. Где-то совсем близко чувствовалось холодное дыхание Усман-Катартала. Темная громада его загораживала звезды, и над спящими тугаями в небесах серебрилась узкая полоска не то снега, не то тумана. Дул в лицо холодный, совсем не летний ветер, доносился ровный, монотонный шум Зарафшана, мчавшего свои воды где-то рядом. Они ехали правильно. Но только потому, что перед ними бежал невидимый во тьме невинный теленок, Мирза Джалал не смог, а возможно, и не захотел подняться в нужном месте из низины на подножие гор, где начинается благословенное Лицо Солнца.
В бессильной ярости домулла оставил мысль ехать дальше. Он понимал, как дорого может обойтись опоздание. Он даже стегнул разок своего Серого, чего обычно никогда не делал. Словами он стегал и Мирзф Джалала и Ишикоча, стыдил их, упрекал. Что же оставалось делать?
Но поразительный нюх Ишикоча избавил их от ночевки в лягушачьем болоте на мокрой траве. Неизвестно, он ли, теленок ли, но так или иначетропинка вывела их к жилью.
Из тандыра вырывались яркие языки пламени. Пылавшая ярким румянцем, полногрудая, круглолицая, с толстыми, в палец, сросшимися над переносицей бровями, булунгурка пекла лепешки.
О них, о горячих лепешках, и сказал своим спутникам маленький самаркандец час назад, вскоре после встречи с назойливым албасты. Булунгурка и ее супруг Турабджан, сторож водозаборного сооружения, очень обрадовались своему пропавшему теленочку-«оборотню» и неожиданным гостям.
Ничем не показывал Ишнкоч, что он перенервничал и подосадовал. В его степном приветствии, обращенном к владельцу хижины, тандыра й красавице-булунгурке, звучало самодовольство, когда он, еще не слезая со своего Белка, важно поздоровался: