Шрифт:
— Пусть я хитрец! Но я родился в год Обезьяны. Всю жизнь я, слава богу, кувыркался среди невзгод, но помру я не от голода. Я иду кушать. Я буду есть восхитительный, сочный, пахнущий душистыми розами плов, а вы, мудрецы, ешьте мудрость. О, как вкусна мудрость! Вах! Вах! Но плов лучше!
— Ум не в том, чтобы раскрывать и закрывать рот... — с досадой проговорил Мирза Джалал. — Начало благопристойности — обуздание своего языка, друг мой.
Но слова его не устрашили маленького самаркандца. Он дурашливо ломался;
— Ухожу! Ухожу!
Но он не ушел, пока комиссар и хозяин курганчи, все еще споря, не отправились в вихре снега, мокрые, продрогшие, в михманхану. Ишикоч шлепал кавушами по скользкой глине и, посмеиваясь, тараторил:
— Что есть бедность? Не называйте бедностью отсутствие имущества... Бедность — это отсутствие пищи, бедность — это когда в доме нет и чайрака муки... Да, счастье для бедняка, когда и ты, и твои дети, и мать твоих детей сыты сегодня и будут сыты завтра. О справедливость мира!
Он смеялся от души, ахая, всхлипывая, с повизгиванием, выкриками, шлепая себя по бедрам. Так оглушительно смеются завсегдатаи в чайханах, когда молнией вспыхивает шутка остроумца, суеслова и прохиндея. И сразу все любители чаепития ахают и хохочут.
Всегда мрачный Мирза Джалал рассмеялся. По-видимому, и для Ишикоча это оказалось неожиданностью. Разинув смешно рот, он почти с испугом взирал на колышущиеся завитки бороды, на белые зубы, на съехавшую на ухо бархатную ермолку Мирза Джалала.
— Не надо... Полно!.. — замахал он руками в священном ужасе. — Пронницательнейшему столпу знаний не подобает смеяться над бесхитростной шуткой.
Все еще подавляя смех, Мирза Джалал говорил:
— Справедливость! Вы послушайте его! Мы с вами, комиссар, говорим час о справедливости и не дошли до сути. А он раскрыл рот и... все? Справедливость — это когда мать семейства не льёт слез в пустой котел на холодном очаге... Да, язык Ишикоча без костей, а ломает кости. Язык твой умнее тебя самого...
Когда они поели плова и, вымыв руки, взялись за холодную, точно с ледника, дыню, Мирза Джалал сказал:
— Однажды в поисках справедливости я, ваш раб, решил пойти по пути наивных, думающих найти истину у величайшей святыни в Мекке. В коране записано: «Обязательство у людей перед аллахом — хадж для тех, кто в состоянии совершить путь к нему. И поймите его, как он вывел нас на прямую дорогу, хоть до того вы в заблуждались. Найти истину, найти справедливость!» Все идут в священную Мекку — и паломник Мирза Джалал побежал...
Он долго сидел молча, устреммв взгляд в стену. Что он там видел? Перед ним проносились картины прошлого...
— Все обряды проделал, каялся — паломник! Несчастный, невежественный, темный человек, постигший все премудрости исламской науки... Сорвал с себя одежды и обернул себя тряпицами — хиррувемами. И шел по палящему аравийскому зною. Со спины паломника слезала опаленная солнцем кожа. Голова паломника лопалась от духоты. Неделю, пока тащились от Раббоки до Мекки, паломник не стриг ногтей, не смел давить на теле комаров и насекомых. Отдавал свою плоть во власть бешеных аравийских блох. Вместе с тысячами и тысячами других оберегал себя от вожделения. Час за часом твердил молитвы во славу аллаха, искореняя из своего сердца злобу на всех своих врагов, на эмира, на губернатора. Изнемогал от слабости, голода, жажды, боли в суставах, ссадин и нарывов. Ходил вокруг Каабы. И его обливали водой. И он целовал черный камень. И только разрушил веру, но так и не узнал, что такое справедливость? И вот нашелся человек, живущий в подворотне, нищий, без роду, без племени. Он разъяснил все. А вы не пророк ли, Ишикоч достопочтенный? Вы не из святых ли ревнителей благочестия? Уж не наставник ли вы, не пир ли дервишей вы, Ишикоч? А я ваш покорный мюрид?
Боже правый, знаки почтения ничуть не радовали Ишикоча. Он пугался все больше и больше. Его потрясало поведение почтенного хозяина. Мирза Джалал менялся на глазах, и Ишикоч не представлял, к чему приведут такие перемены.
Во всяком случае Ишикоч знал одно: тихой жизни в уютаой курганче пришел конец. И все свои слова и советы, если бы онмог, он взял бы обратно.
— Не учи дедушку кашлять! — кряхтел он так тихо, что слышал свое бормотание лишь сам.— Боже правый! Мы — умные. Разберемся.
ОСВОБОЖДЕНИЕ
Вознесся к вершине навозной куча.