Шрифт:
Что он, Кумырбек, хотел совершить беззаконие, было ему понятно. Он сам себе удивлялся. Еще час тому назад он и не думал ни о какой свадьбе. Девчонка его не интересовала. Он выполнял поручение эмира, который повелел для каких-то там его замыслов выкрасть девушку и привезти за границу в целости и сохранности. Поручение вполне устраивало Кумырбека. Он и проделал все стремительно. Успел ворваться в спящее селение, вырвать из-под носа местных властей девушку. Кого-то побил, а может быть, и убил в кишлаке, говорят, даже родному дядюшке ишану чуянтепинскому Зухуру в ночной неразберихе влетело. Умчал Кумырбек добычу в горы, даже не посмотрев на нее тогда.
Лишь сегодня Кумырбек разглядел Монику-ой на пороге хижины, и она поразила его воображение. Его меньше всего беспокоила возможная кара за насилие. Он привык к безнаказанности, действовал по воле своих побуждений, инстинктов. Никому никогда не подчинялся, не обуздывал своих желаний. Какое дело ему до эмира и его замыслов.
— Эй вы, лодыри! Разжигайте угли! — приказал он.
А сам ходил возле шалаша, сыпал проклятия, издавал возгласы звериного торжества и даже не смотрел на своих аскеров, помрачневших, молчаливых.
Да, следовало бы предупредить виновницу всех сегодняшних происшествий. И, подойдя к хижине, он крикнул:
— Готовься, госпожа Моника-Фоника, принять жениха! Вечером ты сделаешься женой великого воина и столпа ислама Кумырбека. А талисман твой, книжку, в хурджун убери. К чему он тебе? Хорошо!
Он даже ткнул кулаком в жиденькую створку двери, хихикнул, но не удивился, что девушка не откликнулась: впрочем, невесте к лицу покорность и скромность.
После полудня вернулся Джаббар-Бык со своими спутниками. Привезли рис и даже конфеты.
Конфеты Кумырбек приказал высыпать на порог хижины.
— Однако, ваша милость, — сказал Джаббар-Бык, — плохой слушок. Красноармейцев в долине видели. Ищут кого-то.
— Слушок! И пусть. Разве жениху плохие новости рассказывают? Иди. Готовь плов. Скоро вечер. А молодому и ночь коротка.
Аскеры беспокойно толпились кучкой у самого обрыва и молчали, поблескивая белками глаз. Кумырбек знал своих угольщиков, верил в них. Немало дел он совершил со своими аскерами. Прославили они своего курбаши Кумырбека, и он пришел даже в хорошее настроение. Он шагнул к огромному костру, в котором жгли уголь для казни, и вдохнул в себя дым. Он наслаждался запахом дыма и приятными мыслями: казнь мятежников, пир, плов, брачная ночь. Хорошо!
— Эй вы, черноликие! — воскликнул он. — Что, углежоги, уткнулись в... Что с вас спросишь, черномазых? Обругать да камчой постегать невеж. Ну, чего?..
Угольщики неприязненно молчали. Один из них молча качнул головой в сторону шалаша, у входа в который все так же стояли двое с обнаженными клинками. Кумырбек покряхтел, заплевался и наконец порешил:
— Счастье дьявола Аюба Тилла! Счастье слюнтяя безбородого Юнуса-кары. Сегодня у меня, великого датхо Кумырбека, праздник. Пусть все радуются, празднуют.
Не успел он и рукой махнуть, как угольщики гурьбой кинулись к шалашу, отпихнули стражей. Те вложили клинки в ножны и отошли в сторону.
А из шалаша чуть ли не на руках торжествующих аскеров появился Аюб Тилла с растрепанной бородой и совсем черным лицом. Он, сопровождаемый угольщиками, прошел мимо подбоченившегося Кумырбека и даже не глянул на него. Юнус-кары бочком скользнул мимо Кумырбека и исчез за валуном. Показалось или нет — он разговаривал там с низеньким человечком в белой чалме. Откуда бы здесь объявлться еще одному книжному червю?
Но Кумырбеку было не до этого.
— Эй вы, горлодеры! — заявил он примирительно. — Поняли? По поводу свадьбы дарую жизнь бунтовщикам. Хотел поджарить подлецов... Ну уж ладно, добрый я. Великодушный. Пророк повелел мусульманам проявлять снисходительность. А ты, Аюб Тилла, благодарность выкажи! — Но Аюб даже не обернулся, и Кумырбек предпочел не заметить этого и продолжал: — Эй ты, Юнус-кары, маменькин сынок, господин буквоед, постучись к невесте и предупреди, пусть расчешет косы, что ли... умоется, что ли, глазки там... хэ-хэ, насурмит. Понимать надо, кто удостоил ее своим выбором! Сам полководец, сам датхо! Великий воин ислама! Должна предстать перед ним во всей прелести. Быть достойной, так сказать. Хорошо!
Поляна окунулась в прохладу, едва край медно-красного подноса-солнца коснулся порозовевшего снега на гребне Хазрет Султана. Зашевелились стебельки трав, зашумела листва кустарника, закачались над поляной темно-зеленые, почти синие, арчи. Запахи из котлов сулили радость плотного ужина.
— Эй! — добродушно покрикивал Кумырбек. — Пошевеливайтесь! Дастархан для зятя его высочества эмира! Чистый воздух, кристальная вода, красавица на краешке ковра! Чего еще надо мусульманину?!