Кривой курбашн всячески старался добиться доверия «племян­ницы», постоянно наноминая ей, что он вырвал ее из лап басмача Кумырбека, спас ее честь и, возможно, жизнь. Конечно, он умалчивал, что лишь случайность помешала ему с выгодой продать Монику еще в Ханабаде Ибрагимбеку и что «инглизы» попросту провели его, Куригирмата, вынудив привезти девушку в Пешавер, но заплатив ничтожно мало. Помалкивал он и о своих приватных переговорах с достопочтенным посланцем эмира, господином На­чальником Дверей Хаджи Абду Хафизом. Моника и не подозревала, что все уже было наготове: привратника бунгало подкупили, коней наняли, проводников нашли. Похищение Моники задерживалось из-за пустяка — Кривого Курширмата не устраивала сумма. Эмир не слишком высоко оценивал свои отцовские чувства и не так много обещал Курширмату за свою дочь. А Курширмата в Пешавере держали отнюдь не в чести. Он, недавно еще могуществен­ный глава басмачества в Фергане, вынужден был зарабатывать средства к существованию службой собственным корреспондентом в местной пешаверской английской газете. Оставалось недоуме­вать, откуда у басмача-бандита такое знание английского языка и «таланты» журналиста желтой прессы. Так или иначе Курширмат был недоволен своим положением и не собирался упустить такой ценный приз, как Моника.

Что ж, эмир Сеид Алимхан скуповат, но, надо полагать, отцов­ские чувства скажутся. Курширмат не спускал своего единствен-вого глаза с бунгало, а когда удавалось, проникал в него и уми­ленно улыбался Монике. Где-то в самом темном уголке души чуть шевелилась и другая мыслишка. Ну, а если эмир не раскошелит­ся, тогда тоже не все пропало. Почему бы ему не привезти в Кала-и-Фатту Монику не «племянницей», а женой. Курширмат распус­кал слухи, что он сам из ферганских аристократов и состоит в прямом родстве с последним кокандским ханом Худояром, даже является его родным внуком. Не выгонит же Сеид Алимхан такого зятя. Однако Курширмата больше устраивала круглая сумма в золотой валюте. В дело беглого эмира он плохо верил и не торо­пился к нему в родственники. Одноглазый курбаши хорошо по­мнил аравийскую пословицу: прыгнул лев за луной — ногу вы­вихнул.

По мере возможности каждый пытается мыслить.

Хафиз

Британская колония в Пешавере торжествовала. Наконец уда­лось то, о чем десять лет мечтали англо-индийские политики и дипломаты. Наконец, после вступления на престол сына водоноса, Афганистан превратился в грозный бастион, жерла орудий кото­рого направятся в сердце Туркестана.

Политический кризис тех лет вошел в историю Среднего Востока как попытка Британской империи вновь подчинить Афга­нистан, добившийся независимости в войне с Англией в 1918 году. Наконец-то свергнут прогрессивно настроенный король Аманулла, поддерживавший дружеские отношения с Советским Союзом, и к власти пришел послушный Британии слуга.

Недалекий Хабыбулла Газий и не скрывал, что еще до захвата Кабула он приложил свою личную печать — мухр — к договору с англичанами, что он будет поддерживать дружбу только с Брита­нией и с теми, на кого ему укажет Лондон. И в первую очередь, выгонит из Кабула советское посольство, установит дружбу с эми­ром бухарским Сеидом Алимханом и откроет военные действия против -Советского Союза.

Общее возбуждение передалось и скромному, замкнутому мир­ку пешаверского бунгало.

Каменная физиономия мистера Эбенезера Гиппа, имперского чиновника, правда, ничего не выражала. И все же он поддался общему настроению. Он попросил мисс Гвендолен-экономку уст­роить «файв о'клок» на десять персон. И... немедленно.

Надо ли говорить, что, несмотря на спешку, обед и по серви­ровке и по подававшимся на нем кушаньям не имел себе равного, если не в мире, то, во всяком случае, в Пешавере. Напитки бцли представлены в отличном ассортименте. Закуски отличались ост­ротой и изысканным подбором. Жареную дичь готовил, очевидно, повар-виртуоз.

Присутствовали на обеде военные. Среди них генерал из Дак­ки, два штабных полковника, представители местной пешаверской знати. Не привлекал к себе особого внимания неизменно вежли­вый и молчаливый доктор тибетской медицины господин Бадма. Зато по обыкновению блистал восточный коммерсант Сахиб Джелял, как своей великолепной бородой, так и не менее великолеп­ным бухарским одеянием. Пир Карам-шах ввалился в столовую в походном виде — увешанный оружием, в побелевших от соленой пыли сапогах с огромными бренчащими шпорами, в полинялом от солнца синем расшитом золотом бархатном камзоле.

Дамское общество представляла мисс Гвендолен-экономка, за­нимавшая привычное место хозяйки дома. Властно и незаметно управляла она слугами-индусами и целой стайкой воспитанниц-принцесс. Их нарядили по этому случаю английскими горничными в черные креповые платья с накрахмаленными кружевными перед­ничками, воротничками и кружевными наколками-«а волосах.

— Для практики! Надо же им уметь вести себя в обществе. Ничем не выделялась среди них Моника, если не замечать зо­лотых волос и нежного личика.

— О, — поразился Пир Карам-шах, сразу же узнав ее. — В пюбом наряде — принцесса! Мировые события выдвигают ее на первое место.— Сегодня он был на редкость разговорчивым.

— Наконец-то война! — торжествовал он.

— Война необходима, — поддержал его мистер Эбенезер, — но увы, всякая война — преступление против гуманности.

— Преступление совершает тот, кому оно полезно, утверждали древние греки, кажется, — заметил тихо тибетский доктор Бадма.