Шрифт:
Продажа влечет за собой куплю. Коммерсант покупает каракуль, хлопок, гранаты, шерсть, апельсины. Такого купца можно увидеть и в базарной толкучке на Чахарсу, и за столиком, заваленным монетами от бухарского чоха до золотого соверена и от линялой «керенки» до десятидолларовой бумажки. За столиком производится обмен любой валюты на любую валюту. Здесь же дают в рост под невероятные залоги и под немыслимые проценты. Малиновые тюрбаны — кредиторы и банкиры Востока.
И кто знает, быть может, индус в малиновой чалме из касты раджстанских ходжа, покинувших родину, чтобы наживать здесь состояние, весь день по локти купаться в золоте, а с наступлениемсумерек шагать по грязи и пыли под охраной полицейского караула себе в глинобитный хлевушок на одной из узеньких улочек, где помои выплескивают прямо с балаханы, а дыры «мест отдохновения» выходят прямо в уличную канаву. И никого не шокирует, что богач, держащий за глотку полбазара, спит на дрянной войлочной кошме и блохи всю ночь не дают ему покоя. Темнолицые ходжи в малиновых тюрбанах все терпят, потому что они живут здесь временно...
Однако любопытный индус совсем не темнолик. А на лице даже заступают веснушки.
Всё — и слишком индусская чалма, и чрезмерно индусские белые штаны дудочкой, и явно сшитый совсем недавно индусский сюртук, а особенно то, что индус столь небрежно ковырял во рту соломинкой, — говорило, что человек этот не индус, не мусульманин. И даже не белесые брови и не рыжие веснушки на желтоватом лице выдавали с головой чужака, явно затесавшегося в толпу приближенных эмира и нищих машкобов.
Взбесили Сеида Алимхана не белесые брови, а снисходительно-надменная мина на лице индуса, или человека, выдававшего себя за мндуса. А тут еще взгляды их встретились, и злость начала душить эмира. Серые злые глаза надменного, спесивого ференга разглядывали, изучали, издевались.
Эмир показал Главному с Посохом на индуса в малиновой чалме и сказал:
— Видишь?
— Эге! Белая ворона!
— Поиграть... Мусульмане соскучились...
И все завыло, завертелось вокруг индуса. Кулаки оборванцев, палки обрушились на него. От удара он упал в воду и барахтался в ней. В него бросали комьями глины и улюлюкали:
— Ференг! Неверный!
— Смотрите! Смотрите! — кричал Главный с Посохом прямо в ухо эмиру, потому что поднялся страшный шум. — Смотрите! Здорово они проклятого кяфира!..
Но жалкая мина скуки не сходила с лица эмира. Он с трудом сдерживал зевоту. Но зевать открыто он не мог. Скука не пристала властелину в беде.
Индусу приходилось туго. Едва он выбирался на скользкий край хауза, как толпа с воплями, визгом сталкивала его обратно. Оборванцы вопили:
— Осквернил воду! Бей его!
— Стойте! Остановитесь!
Сквозь серую массу лохмотьев, изъеденных язвами тел, плешивых голов шагал высокий чернобородый в белой чалме и темно-синем суконном халате. Почти черное от загара лицо его кривилось от гнева. Мрачно глядели из-под ломаных бровей карие с красной искоркой глаза. Он не расталкивал оборванцев, он из брезгливости даже не высовывал из длинных рукавов халата кончиков пальпев, но мгновенно перед ним открывалась широкая, свободная дорожка. Гнилье и нищета шарахались в стороны перед этим воплощением чистоты и спеси. Он просто не видел толпы и не находил нужным замечать ее.
Все так же неторопливо шагая, он подошел к берегу, склонился к. ухватив за ворот сюртука индуса, помог ему выбраться из воды. Брезгливо обтерев чистейшим носовым платком пальцы, запятнанные зеленой ряской, человек повернулся всем телом к трону. И под его взглядом эмир неожиданно для самого себя съежился и попытался вжаться в спинку кресла. Он даже и не пытался спросить, что случилось и почему посмели прервать развлечение его мусульман.
Теперь между великаном в белой чалме и троном никого не оказалось. Всех точно ветром сдуло.
Толпа молчала. Взгляд эмира перебегал с вновь пришедшего на мокрого, в измазанных илом панталонах индуса.
— Салом, ваше высочество! — заговорил великан. — И да снизойдет покои и удовлетворение на вас, господин! И да позволено спросить, что тут происходит? И чем провинился индус? За что сбили чалму с его головы? Почему его хотят потопить в грязном хаузе на главах справедливого повелителя? В чем же вина несчастного?
Но эмир уже оправился от удивления. Самоуверенность великана заслуживала беспощадного наказания, но он мучительно напоминал кого-то, и к тому же за морем голов эмир успел разглядеть, что на дороге пять или шесть слуг сторожат двух великолепных коней в дорогой сбруе. Любопытство, жадность к новостям проснулись в эмире. Забыв этикет, Сеид Алимхаи воскликнул так, чтобы все слышали: