Шрифт:
Мулла Ибадулла долго набирал воздух в легкие, долго сопел, прежде чем заговорить снова:
— Человек слаб, человеку покой нужен. А какое может быть спокойствие? Советский порядок. Черную кость, з, учить грамоте вздумали. Зачем черной кости книга? В кишлак Пахтакент из города приехала вертихвостка с голым лицом — паранджу она еще в Ташкенте сожгла — учительница. В амбаре учила сопляков читать, писать, не по корану, по советским книгам. Наши люди подбросили записку: «Уходи, проститутка, пока цела!» И не подумала убраться, э, наши поехали. В школе девку ту раздели, повеселились с ней... и повесили при учениках. Потом двери снаружи заперли, хвороста, колючки натаскали и сожгли школу. Э, жарко горела. Из кишлака прибежали дехкане. Их близко не подпусти, э, сгорели и щенки, поджарились в шашлык.
Он хрипло всхлипнул от удовольствия и все старался заглянуть в глаза Сахибу. Но тот так и не поднял век. Вкрадчиво прозвучал его вопрос:
— Та учительница была мусульманка? Ученики — дети мусульман?
— Женщина — существо несовершенное... Коран, сура сорок третья. Женщина — существо хитрое, сура двенадцатая... женщина преступная, сура четвертая. Учительница поддалась большевикам, воспитывала щенят в неверии. Неверный лишен добродетели. Дела неверных — прах. Сожгли заживо девку вместе с выродками, э, учениками. Зато,— мулла Ибадулла отщелкнул несколько косточек на счетах,— тысячи сомневающихся зарекутся пускать сыновей в советскую школу. Клянусь! Благое дело включим мы в доход торговой конторы аллаха по Андижану!
— Девушку и детей сожгли в Андижане? — спросил Сахиб Джелял.
— Поблизости. Теперь весь Андижан повторяет слова пророка: «Всякое нововведение проклято! Покарает бог того, кто за нововведение!» Стреляем неверных, головы рубим, деньги и имущество в мусульманскую казну забираем. Нет покоя кяфирам. В Ахангаране аксакалу голову сенорубкой отрубили, на шест около исполкома воткнули. Кто идет, пусть смотрит. Силен ислам! — Ибадулла с треском щелкнул на счетах и засопел. — А в кишлаке Буз проклятую русскую почту сожгли вместе с двумя русскими девками. — Он опять щелкнул костяшкой. — А в Аккургане перепилили пилой пополам черноногого батрака. Не записывайся в колхоз! Он отщелкнул еще костяшку. — Приход!
— Мы слышали, читали в газетах. Не знаем только, чьих рук то дело. Ну, лядно, школу сожгли. Но, — передернуло Сахиба Джеляла,— зачем мучили, позорили девушку? Устрашить хотели? Кого? Все ведь сгорели. Немыслимое, слепое зверство.
— Ну нет! Двух-трех мальчишек попугали, э, и отпустили, э, байских сынков. Пусть расскажут, что видели. Уважаемых и мы уважаем. В суре «бакре» говорится: «Смерть нарушившим договор с аллахом!»
— Договор? — Сахибу сдавило горло.
— Вы сами говорили: договор правоверного с богом. Аллах дает правоверным рай. Правоверные аллаху взамен рая — свое имущество и жизни. Нарушил договор — расплачивайся.
Мулла Ибадулла наслаждался своими рассуждениями. Его лоснящаяся физиономия цвела, на его тройном подбородке проступал пот. Он едва успевал утираться длиннейшим рукавом халата из адраса. Мулла откровенно кичился тем, что сумел превзойти Бороду в толковании божественной премудрости. Он отщелкивал костяшку за костяшкой и провозглашал:
— А вот в священный сундук голова «агирунума». А вот колхозного раиса, а вот — смерть его душе! — проклятого «комсомола». А вот — «пых-пых» — «тирак-турчи». Э, обнаглел, распахал межи Тайского имения для колхоза, э, вот сразу семь голов — шесть бесштанных и их раис, — он быстро отсчитал костяшки, — близ станции Куропаткин повесили на воротах скотного двора. Или в Кассане одному сколько говорили: «Не сей хлопка!» Посеял. Ну вот! Пулю получил за хлопок.
— Инглизы запрещают хлопок возделывать,— вставил Сахиб Джелял.— Выходит, кяфиры наставляют халифа в вере истинной.
— Э, э,— растерялся мулла Ибадулла, но тут же приложил культяпый свой палец к костяшке, и щелчок прозвучал выстрелом.
— Курбаши Рустам-ишан устроил в Бувайды народу пир-веселье с карнаями, сурнаями. Пока варили в котлах с семью ушками плов, наши люди двух председателей колхозов зарезали, да еще одного уполномоченного, узбека из Ташкента. За хлопок. Полегоньку резали, чтоб не спешили умирать. В Маргилане Рустам-ишан убил рабочкома — паршивую собаку. Школу сожгли. Жаль, учительниц не поймали,— щелкал мулла костяшками с азартом. Он вошел в раж, и казалось, счеты разлетятся в щепки.— Рустам-ишан по всему уезду письма эмира рассылал: «Не сеять хлопок!» Письма в городе Пешавере напечатали и послали... туда...
В Гузарском исполкоме, и в Кассанском, и Китабском у нас — верные люди. Ставят печати и подписываются на бумагах, приложив пальцы к векам глаз. Чернь слушается, склонив голову. А упрямцам помогают перешагнуть порог вечности. В Яккобаге и Шахрисабзе уже оборвалась нить жизни шести или семи отступников. Не разевай рот на имущество и скот хозяев богатства!
Мулла Ибадулла все считал и подсчитывал. Наконец он снова взглянул на Сахиба.
— А не слыхали вы, господин, когда ездили по Туркестану, про человека по имени Муратов? Уже давно он нам не подает о себе вестей.