Приказав вооруженному слуге светить получше, Сахиб зашагал величественно прочь. Радом с ним шел всё такой же молчаливый тибетский лама. Никто из толпы и не попытался их остановить. Они шагали быстро и вскоре вышли на сравнительно широкую, скудно освещенную улицу.

Здесь лама впервые заговорил:

— А кабульцы его сразу вывели на чистую воду.

— Посмел приехать. Видно, важные дела, если не побоялся. Пуштуны не любят псов-инглизов, а он пес из псов.

— Храбрая наглость и... спеси сколько угодно. А дела у него серьезные, иначе бы не явился сюда. Здесь много беженцев из племени моманд. Бежали со своих гор после разгрома. Сердца их разрываются от жажды мести. И надо же было ему полезть к ним навстречу. Вот что значит презирать людей...

— Смерть лизала ему губы. И он заслужил смерть. У него по локти руки в крови арабов, турок, индусов, афганцев. Его давно пора отправить в ад. Вы... только вы остановили возмездие... Если бы не вы, если бы не ваше слово... рок его не миновал бы се­годня...

— Нельзя... — усмехнулся тибетец и, показав на шедшего впе­реди с фонарем патана, тихо добавил: — Кругом уши. Предполо­жим, англо-индийский коммерсант Шоу, или как его... не будем произносить его имя вслух... не ушел бы от расправы... Предполо­жим, ему устроили бы ташбуран. Предположим, он не явился бы для разговоров в Кэла-н-Фатту. Ну, а дальше? Что пользы? Приедет из Пешавера другой коммерсант в малиновой чалме, догово­рится о том же с эмиром. А мы этого нового коммерсанта не знаем. А Пира мы знаем. Да, приятелями теперь стали. Выручили его из беды.

Поздно плакать в норе змея.

Самарканди

Он больше царь, чем сам царь, которым

он управляет и, словно ребенка, ведет за

руку.

Раззак

«Бог мой, какой отвратительный смех!» — думал Сахиб Дже­лял, глядя на муллу Ибадуллу. Тошнило от такого смеха. Он кор­чился сам и вызывал смехом корчи у собеседников.

Отчаянным усилием воли Сахиб Джелял напрягая силы, что­бы самому не захохотать.

Так смеются лишь юродивые. А мулла Ибадулла Муфти и впрямь юродивый, настоящий дивона. Разве новедение его на «зикpax» не говорило, что он умалишенный, впавший в идиотизм? Он смахивал на пресмыкающееся, родившееся в грязи.

Смех идиота, а идиотом его не назовешь. Из-под гущины бро­вей карие с красной искрой глаза Сахиба Джеляла впивались в искареженные гримасой смеха черты лица Ибадуллы. Сахиб смотрел и удивлялся вновь и вновь. Удивительно! Такой идиотский смех, такой конвульсивный танец лицевых мускулов, судорожные движения, желтая пена на губах, икота, взвизги... А ведь внешность у него даже красивого человека, если не брать в расчет глаза. Суетливые зрачки, пунцовые ободки век напоминают воспа­ленные глазки камышового кабана.

Что сказал бы мулла Ибадулла — святой шейх, ишан, духов­ный наставник самого эмира, если бы ему сказали, что у него глаза самого поганого из поганых, по мусульманским понятиям, животного?

Его, муллу Ибадуллу, молодым не назовешь. Возраст его вполне зрелый: у него приятная бородка, монгольские отвислые усики, слегка скрадывающие чрезмерную пухлость жирных щек, гый без морщин лоснящийся лоб под щегольской чалмой. Он здоровый жизнелюбивый человек. Обычно манеры его выдержаны, вкрадчивы. Разве только во время «зикров» он позволяет повышать голос. Да и голос у него низкий, стелющийся бархатной дорожкой, совсем как у бачей — танцоров. Почему пришла мысль о женоподобных бачах? Да потому, что поговаривали о неесте­ственной привязанности еговысочества Сеида Алимхана в прош­лом к Ибадулле — ныне мулле Ибадулле Муфти — Высокой сте­пени сеидского достоинства, сочетанию Чистоты и Величия, благо­родному потомку князя пророков, знатоку наук внешнего и внут­реннего значения, господину шейху. Милость ему и благоволение аллаха! Духовник повелителя государства не подлежит суду лю­дей, ему все дозволено. Сахиба Джеляла тошнило. Он испытывал отвращение к подлости — нравственной ли, физической ли — без­различно.