Шрифт:
А мулла Ибадулла все смеялся. Смех его становился все более неприятным, жестким. Глаза его встретились с глазами Сахиба Джеляла. Смех оборвался.
— Э, господин купец, — тихонько наседал, утирая рукавом халата пену с губ, мулла Ибадулла, — а ведь вы, господин купец, и не купец вовсе. Мы знаем.
И кабаний глазок подмигнул лукаво. Сахиб Джелял выжидательно смотрел, не отводя глаз и ни разу не моргнув. А ведь весь их разговор во время чаепития смахивал больше на допрос, чем на мирную беседу. К тому же этот смех! Странный, вроде ничем не вызванный.
— В ваших почтенных рассуждениях, — вкрадчиво сказал Сахиб Джелял, превозмогая внутреннюю дрожь, — баланс смерти превышает баланс жизни. А вам известно, что торговля, соизволением пророка нашего Мухаммеда, — почтенное занятие для живых.
Хихикнув напоследок, мулла Ибадулла заюлил:
— Э, вы — бездна премудрости. Ваше глубокомысленное изречение я прикажу записать на пергамент.
Взгляд муллы Ибадуллы сделался еще более колючим. Будто невзначай мулла спросил:
— А где ваш дом?
— Волею аллаха, наш дом в Самарканде.
— У большевиков! Значит... з... вы, господин купец, большевик!
— Волею аллаха, в стране Советов проживают легионы мусульман. Но разве это значит, что каждый проживающий там большевик?
— Господину купцу по душе Советы и безбожный советский строй?
— А имамы Бухары и Самарканда, отправляющие службы в мечетях, разве они не проявляют уважения к советским властям?
— Вы большевик!
— Высокомерие сбивает с пути истины людей, но мы — коммерсант. И мы торгуем там, где прибыль. И нас не касается, кто в стране правитель. Персидский ли, тибетский ли, турецкий… лишь бы они не лишали нас прибылей.
Он ждал нового вопроса, столь же придирчивого, но мулла Ибадулла молчал. Взглядом он уперся в ковер и перебирал пальцами-коротышками зерна четок из черного камня. Молчание долго не нарушалось.
Вдруг мулла Ибадулла встрепенулся, сунул в сторону Сахиба Джеляла обыкновенные конторские счеты и хрюкнул:
— Кладите! — Он схватил лежащий на столике листок, ткнул в сторону пальцем. — Кладите, э, пять, э, в Гиждуване, три в Дагбите, э, вы знаете Дагбит, господин купец? Э, бисмилля! Шесть в Нурате, еще одна в Нурате...
Он называл цифры. И каждый раз с присвистом выдыхал—«бисмилля!» Он остановился наконец и принялся гримасничать:
— И вы, господин купец, не любопытствуете, что такое пять, э, три... восемь. Что это такое? В чем суть?
— Это дано знать вам, господин Ибадулла.
— А вы не из любопытных.
— Пустые слова нас не занимают
— Э, сколько там у вас?
— Шестьдесят два.
— Знайте, господин купец, господин большевик, шестьдесят два — это шестьдесят две головы!
Сахиб Джелял вопросительно посмотрел на Ибадуллу.
— Да, шестьдесят две отрезанных головы, э, э, головы вероотступников. Так есть! И так будет! Бисмилля! Отказавшемуся сражаться с неверными, э, отрубить голову!
Осклабившись до ушей, он угрожающе придвинулся к самому дицу Сахиба Джеляла.
— Меч! Меч! Ключ к небу и аду! Извлекший меч из ножен награждается, э, за истинную веру! Пророк назвал мир нивой. Усердствуй, э, с мечом на ниве!
Он громко всхлипывал. Он весь горел и подергивался. Так дергаются больные падучей. Только вот сейчас сидел на шелковом тюфячке с подбритыми пухлыми румяными щеками-яблоками, со стамбульской пристойной бородкой почтеннейший мулла, достойный проповедник коранической мудрости. И вот уже диковатый, гримасничающий дервиш, готовый кинуться на окружающих, готовый царапать, рвать, душить. И трудно было найти в бурчании, исходящем из его груди, в обезьяньих выкриках какой-либо смысл.
— Грр! Хрр! Бух-р-ск... Народ... Хррр! Зээ! Слаб ногами... Гы-ы! Га-а-а оробел, скис! Ур! Ол! Э-э-э... плеть семихвостку сюда, палок сюда! Взбодрить... а-а-а... Кровью умыть морды! Кяфиры неблагодарные! Богопротивные! Уничтожить! Раздавить! Хрр... Ты, ты, кяфир! Большевик! Ты! Ты! Ты!
Он весь извертелся, не вставая с места, изъерзался. И зыркал глазками суетливо, в то же время трезво выпытывая, залезая в чужие мысли. Он не верил Сахибу Джелялу.