Они познакомились наконец, и Варвара Николаевна даже припомнила, как Трубачевский рассказывал о нем в прошлом году и как они однажды спасли ее от Дмитрия в садике подле мечети.

— Трубачевский все говорил, — сказала она, смеясь, — что у вас «железная воля».

Он слушал и смотрел ей прямо в глаза. Как случилось, что целый год он любил эту женщину? Она была красавица, он это ясно видел и теперь, когда смотрел на нее так же спокойно, как на трупы в анатомическом театре, — но что это была за профессиональная красота! В любой анкете Варвара Николаевна могла, кажется, на вопрос «профессия» ответить: «красавица», как другие написали бы «учительница» или «стенографистка»…

Он познакомил Льва Иваныча с Машенькой и несколько дней занимался только тем, что рассказывал им друг о друге.

О Машеньке он рассказывал бессвязно и мало, о Льве Иваныче, напротив, очень подробно, так что иногда сам слушал себя с удивлением: «Как будто раньше я не говорил так много?»

Он рассказал, как в 1919 году Лев Иваныч работал в Самаре, в тылу у белых.

Однажды ночью он подслушал разговор хозяев, совещавшихся, выдать его или нет.

— Человек-то больно хороший, — в раздумье говорила хозяйка.

— Будет тебе хороший, когда меня по уши в землю вобьют.

Помолчали.

— А заплатят?

— Заплатят.

Опять помолчали.

— Ладно.

Цепляясь пальцами за лепные украшения, по узкому и покатому выступу вдоль фасада Лев Иваныч добрался до открытого окна соседней квартиры. Полутемно, женщина лежит в постели и плачет. Он влез в окно, она даже не обернулась.

На цыпочках (он был босиком) он прошел несколько шагов и спрятался среди женских платьев, висевших на стене под простыней. Вдруг женщина закричала, забилась, закинула руки. Он увидел ее лицо, залитое потом, и догадался, что она рожает.

В таком отчаянном положении он был впервые. Он был членом подпольного комитета самарской организации. Голова его была оценена. Он должен был уйти. И не было ничего проще, потому что в квартире — никого, кроме роженицы. Но он чувствовал, что уйти невозможно.

В детстве ему случалось видеть, как рожают животные. «Ничего похожего», — это все, что он мог сказать, наблюдая за бедной женщиной, которая то закидывала голову с прилипшей ко лбу прядью черных волос, то опускала ее, стиснув рот и прижимая к щекам дрожащие пальцы.

И вот раздался звонок, потом другой, и третий. Закрыв глаза, женщина начала вставать. Этого Лев Иваныч не выдержал.

— Лежите, — выступив из-под простыни, сказал он, — я открою.

Должно быть, ей было очень больно, потому что она даже не удивилась. И он ничего не стал объяснять, тем более, что звонили уже беспрерывно.

Человек, которому он открыл, был врач — об этом можно было судить с первого взгляда. Неторопливо раздевшись, он протер очки и вынул из кармана пальто стетоскоп.

— Муж?

— Нет.

— Брат?

— Брат, — сказал Лев Иваныч.

— Вот что, голубчик, бегите-ка вы в аптеку и… Почему босиком? — вдруг строго спросил он.

Тут только Лев Иваныч вспомнил, что, убегая, он снял и повесил через плечо связанные шнурками ботинки.

До утра он раз шесть бегал в аптеку. Он сидел у постели больной. Он звонил по телефону, узнавать, где муж, — и ничего не узнал. Он помогал доктору что-то впрыскивать. Он кипятил инструменты. В поисках чистого полотенца он опустошил комод и т. д.

Словом, он не ушел до тех пор, пока, окруженный сворой старух, не явился муж, которого арестовали на улице и до утра держали в подвале.

Это была одна из многих историй о Льве Иваныче. Другая была о том, как поляки расстреливали его под Вильно, третья — о том, как, удирая из плена, он перегнал на нашу сторону польский санитарный поезд.

— Словом, это человек совершенно бесстрашный, — сказал в конце концов Карташихин, — и упрямый. Согласится, его убедишь, а потом возьмет и сделает по-своему. И суровый. Он очень мою мать уважал, — вдруг добавил он лукаво, — и даже, кажется, был влюблен немного…

— Ну да?

— А может быть, и нет, — смеясь, возразил Карташихин.

Он так расписал Льва Иваныча, что Машенька глазам не поверила, увидев маленького человека, усатого и носатого, похожего чем-то на деда-мороза, только без бороды и во френче.

Все с той же мыслью: «Как будто прежде я не болтал так много», — Карташихин болтал уже с полчаса, а Машенька и Лев Иваныч помалкивали и присматривались друг к другу. Ничего общего с тем, что рассказывал им Карташихин!