…Всю осень Карташихин носился с этой сказкой, которую он прочел в одной старой научно-популярной книжке и которая, как в «яблочко», попала в самый центр его размышлений. Можно было подумать, что автор, какой-то Масе, подслушал молчаливые разговоры, которые он вел сам с собой, сидя в институтской библиотеке и пытаясь проследить на протяжении десятков лет развитие смелой мысли Броун-Секара. Даже в воображении трудно было представить себе задачу во всей ее полноте. Прежде всего, по-видимому, нужно было добыть гирудин, вещество, которое не дает крови свертываться и которое, присасываясь к телу, выделяют пиявки…

В первый же выходной день, к счастью удивительно теплый, он уговорил Виленкина и Хомутова отправиться на Елагин. Правда, пиявок нужно было много, но если ловля будет удачной — так он решил, — через два-три дня он уговорит всю бригаду заняться этим увлекательным делом.

И действительно, первые полчаса прошли незаметно. Сняв штаны и вооружившись сачками, они влезли в пруд, не обращая внимания на влюбленных, бродивших по островам с испуганными и счастливыми лицами. Потом Хомутов объявил, что пиявки, присосавшиеся к его тощим ногам, пробудили в нем зверя и что он не может без волнения смотреть на бутерброды и пиво, которое студенты захватили с собой — очень скромно, по паре на брата. Карташихин погрозил ему кулаком, и тогда, чтобы не терять времени даром, Хомутов рассказал, как накануне его вывели из кино за то, что он громко уличал режиссера картины «Проститутка» в полном незнании и непонимании дела.

— Теперь я понял, Ванька, кто ты такой, — сказал он, убедившись, что Карташихин отнюдь не склонен восторгаться этой историей. — Ты стоик.

— Кто?

— Стоик. Это учение, которое проповедовал Демокрит или кто-то другой, это неважно. Тебе, знаешь, что надо?

— Что?

— Жениться. А то с тобой произойдет обратное тому, что произошло с жирафом.

— Тонкая мысль! А что, собственно, произошло с жирафом?

— Жираф тысячелетиями должен был вытягивать шею в поисках высокорастущей пищи. А ты… Ты забываешь, что долгое бездействие наших органов ведет к их полному отмиранию.

— Смотря каких органов, — серьезно возразил Карташихин.

— Внутренних, конечно! — И Хомутов подмигнул. — Вообще, ребята, допустим даже, что мы наберем сотни три пиявок и Ванька, что маловероятно, добудет из них ерундин.

— Гирудин, — невольно поправил Карташихин.

Хомутов засмеялся. Он не в первый раз ловил приятеля на эту оговорку.

— Извини, гирудин. Но есть ли смысл тратить время на сердце? Социальное значение сердца — сомнительно. А мы на данном этапе должны заниматься лишь органами, социальное значение которых совершенно бесспорно.

Это было сказано, чтобы подразнить Виленкина. И действительно, наклонив голову, даже как-то бодаясь, Виленкин немедленно налетел на него.

— Значит, ты не веришь в новую интеллигенцию? — через полчаса кричал он. — Тысяча рабфаков в год — это тебе мало?

— Ты за немедленное полное равенство? — спрашивал он еще через полчаса, когда, синие от холода, они наконец вылезли из пруда. — Чушь, братец! Чушь!

— Нет, не чушь!

— Вульгарный дарвинизм!

— Нет, не вульгарный. И не дарвинизм.

— Вот именно.

И Виленкин задумался. Мохнатый, без штанов, с озябшей физиономией, он стоял на берегу пруда, подняв глаза к небу с удивленным, прислушивающимся выражением. Хомутов посмотрел на него и прыснул.

«Тебя бы сейчас снять — и в „Огонек“», — сказал он. — Такой кадр, красота! Цены бы не было. И подпись: «Мыслящее четверорукое».

На сон было положено четыре часа — и все-таки времени не хватало.

Нельзя было не посещать лекций, несмотря на то что многие преподаватели читали по печатным курсам; нельзя было отказаться от общественной работы, несмотря на то, что добрая половина ее была никому не нужна.

Карташихин снял с себя руководство бригадой, вышел из редакции стенной газеты. Но времени не прибавилось. Наоборот, стало как будто еще меньше. Он стал пропускать заседания, а заодно и лекции, — не стоили же ради лекций ездить в институт, когда он мог прочитать их и дома.

В конце ноября его вызвали на заседание комсомольского бюро. Молча выслушал он первое предупреждение. Он не стал оправдываться. Но ничего не переменилось.

Это было под вечер в конце ноября, — он помнил день и час. С утра шел снег, еще молодой, но упрямый, и снежная водянистая каша сровняла мостовые с панелью. Нагруженный мотками проволоки, катушками, лентами, он возвращался домой и во дворе увидел Машеньку Бауэр.

Она стояла у подъезда и смотрела прямо перед собой рассеянно и печально. Автомобиль проехал вплотную рядом с ней; колея у самых ног залилась водою. Она не шелохнулась. Пройдя несколько шагов, Карташихин догадался, что она плачет и лицо мокрое от слез, а не от снега. Он вернулся.