— Здравствуйте, — негромко сказал он.

Машенька обернулась и вдруг, как маленькая, закрылась рукой.

— Что с вами?

— Ничего.

Она поставила портфель у ног прямо на мокрую — мостовую и достала платок.

— Что вы делаете, промокнет!

— Не промокнет, — возразила она, но Карташихин все-таки подхватил портфель.

Они помолчали. Ему хотелось спросить, почему она плакала, но она так сердито вытирала платком лицо, что он не решился.

— Что это у вас?

— Проволока, — отвечал Карташихин, — и катушки.

— Вы же говорили, что медик?

— Медик. Но, знаете, я затеял один прибор.

— Электрический?

— Да.

— Расскажите.

Держа в одной руке свои катушки, а в другой портфель, он стоял перед Машенькой и рассказывал, немного волнуясь. Снег садился на ее пальто, серое, с шелковым серым цветком в петлице, и таял.

— А зачем вам этот прибор?

Он принялся объяснять; она немного послушала, потом вдруг спохватилась, что нагрузила его, и отняла портфель. Они зашли в подъезд, потому что снег усилился и хлопья стали валиться на них, мокрые и скользкие, «как рыбы», объявила Машенька, — и он согласился.

Она выслушала его до конца и сказала, что очень интересно и что за физиологию она не отвечает, но машиностроительная часть, по ее мнению, в полном порядке.

— Я даже могу вам помочь, — добавила она и покраснела.

Наверху хлопнула дверь, раздались чьи-то шаги, легкие и отчетливые, и она замолчала. С мрачным и упрямым выражением она посмотрела на женщину, которая спускалась по лестнице, потом на Карташихина — исподлобья.

Казалось, она хотела что-то сказать ему, — и было еще время, еще на площадке второго этажа мелькали ноги в стальных чулках, сумочка, зонтик. Но она ничего не сказала.

Карташихин отступил, чтобы дать дорогу, и узнал Варвару Николаевну…

Тогда только что вновь начинали носить длинные платья, и ее платье было видно из-под светло-сиреневого пальто с пушистым воротником, в который она все время прятала подбородок. Все было новое и красивое: голубоватая сумка, коротенький зонтик с толстой китайской ручкой, и это пальто, и она сама, большая, с высокой грудью, с покатыми плечами… Но она постарела — так ему показалось.

Он был спокоен. Ночью, вспоминая об этой встрече, он понял, что, стоя от нее в двух шагах, он почти ничего не слышал. Но он был спокоен — какое счастье! И с торжеством, с чувством свободы он прислушался к нескольким долетевшим до него фразам, по которым — холодно заключил он — можно было судить, что между этими двумя женщинами сложные отношения.

— Машенька, я нас прошу в присутствии Сергея Ивановича не поднимать больше этого разговора.

Машенька ничего не сказала. Ноздри ее слегка раздулись.

— Вы знаете, как вредно ему волноваться.

Молчание.

— Я говорила с Димой. Он решил, что, если это еще раз повторится, мы уедем.

— Нет! Я! Я уеду! — быстро сказала Машенька.

Варвара Николаевна спрятала подбородок.

— Ну, полно, — холодно сказала она, — вы злитесь, потому что не правы.

— Я здесь не одна, мы поговорим в другой раз.

Варвара Николаевна посмотрела на Карташихина.

— Извините, я не поняла, что это ваш знакомый… Извините, — сказала она и Карташихину и обернулась, уже распахнув дверь. — Машенька, от Ланга звонили, что он сегодня не может приехать. Завтра в половине седьмого.

Дверь не захлопнулась, застряла, и Карташихину показалось, что, уже выйдя во двор, она через плечо поглядела на них и улыбнулась.

— О чем мы говорили? — еще сердито спросила Машенька. — Я что-то рассказывала…

— Вы обещали прийти и посмотреть мой прибор.

— А где вы живете?

— Номер двести второй.

От пакета, в котором лежали катушки, он оторвал клочок бумаги и записал ее телефон. Они условились встретиться в ближайшие дни и простились.

В конце концов все взялись за это дело, даже Матвей Ионыч. Из стенного шкафа, в котором годами хранилась всякая рухлядь, он достал груду проволоки, два электромагнита и инструменты. Мастерство его наконец пригодилось. Помолодевший, внимательно-грозный, засучив рукава, принялся он налаживать мастерскую, и Карташихин, прислушиваясь, вдруг различил звуки, похожие на хрипение и захлебывание, которое слышится иногда из водопроводного крана.

Но это пел не водопровод, а Матвей Ионыч…