— Да, да, Вахид, — опроверг его я. — Именно так. А еще, когда она кончает, то начинает подвывать. Тихонько так, как волчонок, и впивается зубами в плечи, — я опять замолчал. Губы Вахида мелко задрожали, лицо его исказила страшная гримаса. — Так кусается, сучка! — восхищенно воскликнул я и взялся за ворот своего костюма. — Тебе показать следы ее зубов, а, Вахид?

— Ты врешь! — взвизгнул Вахид чуть не плача. — Все врешь! Моя жена не могла! Она мусульманка… Она, она…

— Нет, не вру, — прервал я его. — Теперь мы с тобой родственники, Вахид, — ты трахал мою жену, а я твою… Но ты сейчас умрешь, зная об этом, а я поеду к Абдулле, убью его и заберу свою жену. До встречи в аду, Вахид. — Отвернувшись, я нажал на голову пленника и держал его до тех пор, пока не прекратились конвульсии…

…Лица пацанов, стоящих на маленьком каменистом пятачке, не выражают никаких эмоций. Они провели три недели в зиндане — яме, прикрытой сверху сваренной крестом арматурой, питались помоями и вынуждены были ходить под себя. Любой человек, пробыв в таких условиях даже самый непродолжительный срок, будет воспринимать окружающую действительность как кошмарный сон, и окончание этого сна вызовет у него лишь облегчение. В течение трех недель пленных частенько доставали из ямы и отрабатывали на них удары — любой «дух», приняв на грудь граммов триста, мог подойти к зиндану, перекинуться с часовым парой фраз и беспрепятственно реализовать свое стремление совершенствоваться в рукопашке.

Поэтому пацаны безразлично смотрят мертвыми глазами на первые лучи восходящего солнца и ждут, когда же наконец окончится церемония.

Абдулла величественно и проникновенно читает приговор:

— Именем Великой Ичкерии трое солдат и лейтенант федеральных сил приговорены к расстрелу за изнасилование, убийство мирных жителей и систематическое мародерство. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. — Он будет приведен в исполнение спустя пять минут по завершении выступления Абдуллы.

Один из «духов» ходит возле осужденных с видеокамерой, ловит выгодный ракурс, чтобы запечатлеть на пленке обращение Абдуллы для передачи федералам.

Тэд сонно зевает и неодобрительно покачивает головой. Нам пришлось очень рано проснуться, чтобы участвовать в церемонии. У британца двойственное отношение к происходящему: ему жаль молодых людей, которых сейчас расстреляют, и в то же время он полон благородного негодования, вызванного их не праведными деяниями.

Вчера Абдулла весь вечер идеологически обрабатывал нас (он умеет это делать просто великолепно), демонстрируя снимки расчлененных трупов малолетних девочек и протоколы допросов пленных, подписанные ими собственноручно. Пленные во всем признались и просят наказать их по всей строгости международного военного права.

— Да, я все понимаю, — согласился британец с доводами командира отряда. — Но уж больно варварский метод вы избрали для приведения приговора в исполнение. Их надо отдать в руки правоохранительных органов и казнить цивилизованным способом, как это делается у нормальных людей. Посадить на электрический стул или поместить в газовую камеру. А публичный расстрел — это, знаете ли…

— Правоохранительные органы на стороне захватчиков-оккупантов, — легко парирует Абдулла. — Газовых камер и электрических стульев в Ичкерии нет, хи-хи-хи… А то, что расстрел будет публичный… Ну, мужественным горцам не привыкать к виду смерти. Они постоянно смотрят ей в лицо…

Опасаясь скандала, я не стал рассказывать Тэду то, что мне удалось подслушать из разговоров бойцов отряда. Пленных взяли в рейде — элементарно утащили с блок-поста на трассе Ростов — Баку. Их часть прибыла в Чечню совсем недавно — бойцы малоопытные и необстрелянные — вот и попали как кур в ощип. До нашего появления в лагере они даже и не подозревали, что сотворили столько гнусных злодеяний. Это обстоятельство вызывало изрядное веселье среди бойцов отряда, которые меж собой обзывают своего командира Геббельсом.

— У командира целый чемодан такого компромата, на всю группировку хватит, — перемигнулись между собой двое приближенных Абдуллы, присутствовавшие при нашей беседе, и тут же спрятали улыбки, напоровшись на укоризненный взгляд Бекаева.

Весь этот фарс с расстрелом устроен ради нас с Тэдом, чтобы британские журналисты зафиксировали факты зверств оккупантов на земле Ичкерии, закрепили в умах западной общественности мысль о неотвратимости наказания, которое ожидает каждого федерала, уличенного в подобного рода преступлениях.

Хитромудрый Абдулла пояснил, что он хочет воспользоваться этим случаем для спасения жизней сотен чеченских детей и женщин.

— Я запишу расстрел на видеокассету и выступлю перед видеокамерой с обращением к командованию группировки, — пояснил он нам с Тэдом. — Я обману их: скажу, что расстрелял этих людей просто так, не за преступления, а потому что таким образом хочу остановить бомбардировку соседнего лагеря партизанского отряда, в котором находятся женщины и дети! Это очень удобный случай. Я же не могу специально отстреливать пленных ради устрашения федералов — мы очень гуманный и законопослушный народ!