Старички затряслись от смеха, раскашлялись, подталкивая друг друга локтями и обмениваясь впечатлениями.

За спиной директора появился усатый жандарм.

— Черт побери! Я инспектор Бей-Не-Жалей. Это у вас повар сварил консоме из тапочек мадам Бере?

Зрители хохотали до упаду. Испуганный директор наклонился вперед и зашептал:

— Послушайте, детки, главное, ничего не говорите жандарму.

— Скажем, — закричала какая-то старушка.

Раздались голоса в ее поддержку.

— Скажем! Скажем! Скажем!

— Нет! Нет! Нет! — молил директор. — Я куплю новые тапочки мадам Бере, клянусь! С меховой опушкой! Без задников! Не тапочки, а лапочки! Только ничего не говорите, а то я попаду в тюрьму…

— В тюрьму! — радостно подхватил старичок в халате. — Ди-рек-то-ра в тюрьму!

— В тюрьму! В тюрьму! — хором скандировали зрители, подняв вверх кто кулак, кто вилку. Жандарм побил директора, занавес опустился. Зал взорвался аплодисментами. Занавес снова поднялся, и куклы по парам стали кланяться.

— Пьесу, которую мы имели удовольствие и честь разыграть перед вами, написал Альбер Крозатье.

— Браво! Браво! Авто-pa! Авто-ра!

Наконец бывший мэр вышел на авансцену с надетыми на пальцы актерами, поклонился. Я подошел к нему. Он меня узнал, обнял и спросил: «Что новенького?» Он всегда так здоровался и очень забавно выпаливал свое: «Что новенького?» — дружески глядя на тебя. Он протянул Беатрисе руку, и она пожала куклу. По мере того как я объяснял, что мы хотим от него, он менялся в лице. А потом чихнул на радостях, обнял нас обоих и замахал официантам, чтобы принесли шампанского. Тем временем директор мирно повис у меня на плече. Беатриса улыбалась. Это был наш первый свадебный подарок.

На обратной дороге мы проехали через Басенс, где я купил газонокосилку, цемент и обои. Наш «ситроен» с откинутым верхом и торчащими из него рулонами сделал круг по двору, пугая кур. Сатурн не удивился нашему возвращению. Спросил, не забыли ли мы чего, и Беатриса, взяв его за руки, сказала: вы попали в точку. И объяснила, в чем дело. Я переводил ему, что она говорит, взяв на три тона выше. Пальцы Сатурна так и плясали на кнопке «громкость» его слухового аппарата.

— Но… кто этим будет заниматься? — запинаясь, пробормотал он.

— Мы! — воскликнула Беатриса. — Я сейчас себе организую вывих, а Филипп все равно зарабатывает паланкином. Мы вам все объясним.

Она побежала звонить бабушкам, чтобы предупредить их, а потом профессору Дрейфуссу, чтобы отправил справку о ее болезни в баскетбольный клуб. И мы принялись косить, полоть, чинить, белить. Сатурн следил, как мы работаем, в полном изумлении: то угодит ногой в мой цемент, то измажется каплями побелки, падающей с потолка, то поскользнется на натертом паркете. Мы сажали его в шезлонг на огороде, когда работали в доме, и в кресло в гостиной, когда выходили косить. Мыльные водопады стирального порошка «Сен-Марк» стекали по лестнице, ограда поднялась, ставни вернулись на свои места, трещины попрятались. За пять дней мы своротили горы. Я не чувствовал усталости, Беатриса мелькала всюду, сияя в своем рабочем комбинезоне, роняя линзы в мои тазы с цементом. Чинили, латали, белили мы вкривь и вкось, как бог на душу положит, но Мельница на глазах преображалась. Мы вставали затемно, спать ложились засветло и перекликались через комнаты, если вдруг Беатрисе нужен был я, или мной вдруг овладевало желание. Она отталкивала меня ручкой кисти, делала страшные глаза и говорила: нельзя же так, давай подождем до свадьбы. Но мы все же любили друг друга на раскатанных по полу новых обоях, опрокидывая банки с клеем. Я овладевал ею на синих полосках, потом мы перекатывались на бежевые поля с глициниями, подминая под себя их цветущие кисти. Теперь она была пленницей в моем доме, в моем детстве, ее семья, отец — все было забыто, и я скоблил стены, которые она только что покрасила, чтобы все это не кончалось.

Наступил день свадьбы. На траве были расстелены белые скатерти, в гостиной стояли корзинки с цветами, маскируя недоделки. Беатриса с очками на кончике носа, спрятав волосы под капор с вишенками и вооружившись шприцем, двигала блюда с канапе, принесенные из ресторана, и колола мебель, объясняя родственникам: «Борюсь с муравьями». Родители жениха спросили: «Кто это?» Мадам Андре ответила: «Владелица имения». Затянутый во фрак столетней давности, Сатурн стоял возле стенных часов.

Родители невесты продавали автомобили «рено». Они прибыли на «рено 30», демонстрационной модели, с зачехленными сиденьями и названием автосалона на ветровом стекле. Мамаши обменялись комплиментами по поводу своих туалетов и завели игривую беседу; мадам Алансон рассказывала, как мало бензина потребляет новый автомобиль Р5, а мадам Вайяр, владелица бензоколонки «Мобил» вспоминала об ужасной аварии, причиной которой стал бензовоз фирмы «Эльф», чей бензин рекламируется на всех станциях «рено». Будущие супруги, в белом с головы до пят, выглядели растерянными. Жениха уже обрили, невеста то и дело разглядывала себя в зеркале в профиль.

К десяти часам мы отправились в мэрию. Крозатье с багровым лицом, выпятив грудь с трехцветной лентой, уже ждал в зале бракосочетаний. Дюран-Больё представил его как мэра honoris causa [18] ,прославившегося своими речами и количеством свадеб, которые он почтил своим присутствием за сорок лет службы: триста девяносто две, из них шестьдесят восемь золотых, сорок пять бриллиантовых и семнадцать платиновых. Крозатье скромно потупил взор. Начало церемонии походило на представление борцов кэтчеров [19] . Затем Дюран-Больё сел в глубине зала с тактичным и снисходительным видом. Костюм в полоску, цветущее лицо, волнистые волосы, холеные руки, не имеющие понятия, что такое земля, и поэтому с легкостью дробящие ее на участки. Он чувствовал себя королем, посетившим своих подданных. Родственники терпеливо ждали, болтая невесть о чем: одна из тетушек «рено» рассуждала о контрацепции, кузен «Мобил» — об освобождении от военной службы. Крозатье захлопал в ладоши, как на кукольном представлении.

— Прошу тишины!

Он кашлянул, запустил палец за ворот рубашки, чуть ослабил его и начал свою речь уже более официальным тоном:

— «Семьи, я ненавижу вас!» [20]

Все замерли в недоумении. В своей речи бывший мэр сделал упор на опасность, которую таит в себе брак и на преимуществах развода. Жених подался назад вместе со стулом. Крозатье представил ему будущую семейную жизнь как бушующее море с подводными течениями и многочисленными рифами, по этому морю он и поплывет на корабле под командованием своей жены. Люди переглядывались. Дальше он поведал, что сам остался холостяком из-за красотки Ивонны из табачной лавки, которую остригли во время Освобождения, и она как сквозь землю провалилась, зато теперь немцы и французы жмут друг другу руки, забыв о прошлом, но он, Крезотье, ничего не забыл, в гестапо пытали его брата, и вместо него в мэрии заправляет социалист. Он прервал свою речь, задыхаясь от волнения, сошел с трибуны, держа в руках листок, и покинул зал, поникнув головой.