— Теперь твоя очередь!

Я понял ее не сразу. Она вернула мне детство, и теперь я должен был отплатить ей тем же.

Сатурн в домашних тапочках бродил по Мельнице среди пустых бутылок и забытых свадебных букетов. Вся мебель была передвинута с обычных мест, и он просто не понимал, куда ему сесть, и топтался на месте. Я попросил его снова надеть фрак, и мы усадили его в красный «ситроен».

На улице Абревуар дверь нам открыла Жанна:

— Здравствуйте, мсье, — сказала она.

Стянув фуражку, Сатурн приставил палец к виску и отдал честь:

— Здравствуйте, мадам.

Бабушки усадили его пить чай. Астрид поинтересовалась, в каком году он родился, он ответил с третьей попытки:

— Я ровесник века, мадам.

Астрид попросила Жанну поискать нужную кассету, чтобы дать Сатурну послушать, что происходило в год его рождения. Беатриса намекнула ей, что, возможно, не стоит. Тогда Астрид вжалась в кресло и замолчала. Слышался только хруст печенья да звяканье ложечек. Сатурн пукнул. Жанна опустила глаза. Астрид поджала губы. Сатурн вертел в своей чашке чая кружок лимона, а свист его слухового аппарата отдавался у нас в ушах. Я закашлял, надеясь, что он уменьшит громкость. Беатриса взяла еще одно печенье. Спустя четверть часа он ушел, пожав всем руки и поднося пальцы к фуражке. На крыльце он сказал мне: «Они очень любезны». Астрид в гостиной заявила: «Хороший человек!» Встреча не получилась.

Я проводил Сатурна на Лионский вокзал и посадил на поезд до Шамбери. Я стоял на перроне, а он, уже поднявшись на подножку, замер и смотрел на меня.

— Теперь иди, — сказал он мне, когда поезд тронулся.

Дверь вагона захлопнулась, и я смотрел вслед поезду, пока он не выехал из вокзала. Когда я вернулся на улицу Абревуар, Астрид сидела одна в гостиной и ворошила в камине потухшие угли.

— Я должна кое в чем вам признаться, Филипп. Я не слепая.

— То есть?

— У вас прыщик на губе, и пятно от желтка на рубашке.

— Как…

Она подняла руку.

— Через две недели я умру. Я так решила, это мой выбор. Я всегда жила, как хотела, и не время что-либо менять. Я даю себе еще две недели, чтобы закончить историю моей жизни, — прибавила она, кивнув на магнитофон, который стоял возле нее на полу. — А если что и забуду, тоже не беда. Я не хочу дожить до своего столетия и попасть в газеты. А что касается моей слепоты, все очень просто. Полгода назад я сказала Беатрисе: «Какое красивое у тебя платье», она была в юбке, которая одновременно брюки — ну, и как прикажете это называть? И я слышала, как Малышка говорит Жанне: «Мне кажется, она ослепла». Они решили, что я притворяюсь, будто что-то вижу, разыгрываю перед ними комедию. Комедия так комедия, только шиворот-навыворот. За жизнь я такого насмотрелась… Вы даже представить себе не можете. У меня была прекрасная старость, дорогой мой, и я не хочу ее портить. Хочу уйти такой, какая я сейчас. Я чувствую… в голове у меня все путается, и я повторяю одно и то же на этих кассетах…

Она потерла себе щеку, оглянулась вокруг с тревожным видом. На ней была цветная ночная рубашка, красно-зеленая, с китайскими узорами.

— Я вам все это говорю, потому что в долгу перед вами: вы увозите от меня Беатрису. Не хочу, чтобы она меня хоронила. Ей и так досталось. Ей пора уезжать от нас, найти отца, нарожать детей… Жанна останется с профессором. Все складывается очень удачно. Ну, в общем… Так будет лучше. Только не затягивайте прощания, если можете. Я вовсе не железная, какой кажусь, я такая же, как все… даже хуже. Я желаю вам с Малышкой счастья. Она его заслужила.

Я сжал ее плечо. Она кивнула. Я вышел, не оборачиваясь. Жанна ждала меня в коридоре и протянула билеты.

— Профессор очень настаивал, очень… Два билета до Каракаса.

Она была такая печальная, что я сказал ей «спасибо» каким-то извиняющимся тоном. Она пожала плечами.

— Я всегда знала, что когда-нибудь она уедет. Я никого никогда не могла удержать…

Она поднялась по лестнице, опустив голову. У себя в комнате Беатриса собирала чемоданы. Мне хотелось все это бросить и сбежать. В животе у меня образовалась сосущая пустота, мне казалось, я на Друо месяц тому назад… Месяц… За этот месяц произошло больше, чем за все мои двадцать три года. И разве теперь я смогу прожить хотя бы один день так, как жил раньше? Слишком поздно. И слишком рано. Я уже не понимал, жалеть ли мне о том, что случилось, бояться этого или идти напролом. В руках у меня были билеты на завтра.

В Руасси мы ждали минут двадцать, нашли свой выход, съели по сэндвичу. Беатриса оделась во все голубое, волосы собрала в пучок, на лбу — завитки, в руках — соломенная шляпа. На месте ей не сиделось, она грызла дужку очков и теребила меня за рукав. Я смотрел на часы и глотал успокоительное. Я еще никогда не летал на самолете.

По рукаву-коридору мы прошли прямо в Боинг. Чернокожая стюардесса встретила нас гаденькой улыбочкой и проводила на наши места. Пока в салоне все стояли: авиакомпания пронумеровала билеты. Стюардессы пытались рассадить всех по местам и успокоить недовольных. Мы оказались в самом хвосте, там, где крылья самолета не мешали обзору. Ничего, справлюсь: закрою глаза и все. Позади меня жалобно скулила собачка в корзинке, от нее пахло сырым мясом, впереди орал младенец, а по проходу сновал стюард, унося мокрые подгузники.

Беатриса уселась возле иллюминатора и уткнулась в свой индейско-французский словарь, вспоминая язык яномами. Я заметил ей, что самолет задерживается уже на десять минут. Это вовсе не означает, что мы разобьемся, ответила она. Разобидевшись, я уткнулся в журнал. Прошло еще с четверть часа, но дверь в самолет так и не закрыли. Я встал, чтобы самому узнать, в чем дело. Чернокожая стюардесса сказала, что понятия не имеет, но мы скоро взлетим. К самолету подъехала «аварийка», двое рабочих в люльке стали возиться с элероном. Снизу, с земли, ими руководил третий рабочий, жестами давая указания. Пассажиры, приникнув к иллюминаторам или стоя у выхода, следили за их маневрами.