— Что-то там подтекает, — объяснил лысый пассажир.

Рабочие двинули по элерону кулаком и взялись за отвертку. Отвертка упала на землю. Их спустили вниз, стали поднимать обратно, и они застряли на полпути. Полный тупик. Рабочие засуетились, не зная, что делать, в крайнем раздражении. Тот, что стоял внизу, безнадежно махнул рукой, и нас наконец попросили занять свои места. «Аварийка» уехала и увезла в люльке рабочих, которые стояли, скрестив руки на груди.

Я тоже сел на место. Нас приветствовали по радио на трех языках, и пассажиры поочередно встретили приветствие свистом. Моторы гудели все громче и громче, а я все вспоминал, когда и где разбивались самолеты, чтобы отвлечься от подступающей тошноты. Самолет поехал по взлетной полосе, а я уже представлял себе, как проведу полет в туалете, не выдержав воздушных ям. Беатриса положила голову мне на плечо во время взлета, и ничего плохого не случилось. Через какое-то время я заснул с заложенными ушами, видел во сне, как мне плохо, как меня бьет дрожь, как пейзажи таят у меня на глазах, а потом снова всплывают за моей спиной.

Разбудила меня стюардесса. Она протягивала мне шлем, и первое, что пришло мне в голову: самолет терпит крушение и это спасательный костюм. На самом деле это были просто наушники, и в них можно было смотреть фильм, который показывали на переборке, отделявшей нас от первого класса. Беатриса что-то помечала на старой трухлявой карте, не обращая на меня внимания, тогда я нахлобучил наушники и прилип к какой-то лабудени, которую уже видел в Париже. Экранизация популярного автобиографического романа, не прочитав сам роман, понять фильм было невозможно, но те, кто прочел, фильм смотреть не желали, он с треском провалился, и автор заявил, что его текст исказили. На экране героиня стирала, выжимала носки, вся во власти страданий, но тут Беатриса сняла с меня наушники и сунула под нос карту, исчерканную пометками.

— Гумбольдт считал, что путь сассапариль начинался вот отсюда, Руис считал, что выше, на Сиапе, как раз там, где его съели пираньи.

— И его тоже съели?

— Да, и это похоже на проклятье. Кто ищет путь сассапариль, того… Ноты не волнуйся, я запаслась противоядием. Была еще одна экспедиция Шу-Тао-Пиня в 1900 году, они тоже погибли, но оставили ориентир — камень в форме собачьей головы — в этом месте и надо высаживаться на берег. Только все это было в январе, а мы попадем туда в половодье. Ну, в общем, разберемся на месте. Главное — добраться до Шимаве-тери, ближайшей деревни яномами, а там возьмем проводника.

— Яномами — каннибалы?

— Да, но с тех пор, как появились холодильники, они не охотятся в сезон дождей.

Беатриса быстро чмокнула меня куда-то ниже уха, чтобы только я перестал говорить глупости, и я опять уставился в карту, успокоенный, но не до конца, и настроенный скептически. Я вообще не понимал, с какой стати мы найдем этот легендарный путь, если этого не смогли сделать столь опытные путешественники, но свои соображения я оставил при себе, глядя, как с каждым часом расцветает Беатриса. Ознакомив меня с картой, она принялась рассказывать мне об яномами — об их обычаях, укладе жизни, каждодневных заботах. Потом она вернулась к жизни цивилизованных народов и надумала посвятить меня в историю Венесуэлы, и я с трудом сдерживал зевоту, слушая о приключениях Симона Боливара, когда наш самолет наконец стал снижаться над Каракасом.

Аэропорт был построен прямо на берегу моря, посадочная полоса упиралась в дюны. В одно мгновенье рубашка на мне взмокла. Я заморгал глазами, виски сдавило, в ушах стоял звон. Сам аэропорт выглядел вполне современно: ни цветочных гирлянд, ни сомбреро. Беатриса побежала в туалет и оставила меня разбираться с багажом. От очереди пахло потом, люди ворчали, изнемогая от удушающей жары. У меня болели ноги, голова. Таможенник открыл наши чемоданы, порылся и, нахмурившись, показал на банку с пираньей.

— Это рыба, — сказал я.

— Рыба?

Он повертел банку перед глазами. Я объяснил ему, что мы вовсе не ввозим в его страну инородное животное, что это пиранья из реки Сиапа и возвращается на родину, и вообще она дохлая. Таможенник недоверчиво выслушал меня и позвал коллегу. Я надул щеки, тряся головой. Говорил ведь Беатрисе, что не надо брать с собой пиранью, но она ответила, что рыба принесет нам счастье.

Второй таможенник открыл банку, сморщился. Сунул палец в формалин и поднес его к носу.

— Давайте, давайте, попробуйте! Нет, вы только посмотрите! Может, он еще плитку принесет и поджарит ее!

Пассажиры, которых я призывал в свидетели, отводили глаза, не хотели вмешиваться. Третий таможенник пришел с пипеткой, набрал туда формалина и исчез за занавеской. Два других принялись ругаться между собой по-испански, один тыкал пальцем в очередь, другой — в банку с рыбой. Я стоял, сложив руки на груди и вцепившись ногтями в собственные бицепсы.

— Все в порядке? — спросила меня Беатриса, появляясь перед стойкой.

Она послала таможенникам ослепительную улыбку, и те сразу примолкли, взяла банку и закрутила на ней крышку.

— Mio padre. Exploratore scientifico, muerto per cariba dell’rio Siapa. Recuerdo [23] . — объяснила она.

Таможенники кивнули, покоренные голубым видением в соломенной шляпке. Третий выглянул из-за занавески, сделал неопределенный жест рукой. Беатриса закрыла наши чемоданы, всучила их мне, и мы прошли.

— Ты что, по-испански с ними разговаривала?