Чезаре тепло приветствовал ее, наклонился, чтобы поцеловать руку.

— Дорогая моя, — он улыбался, — неужели ты глупее, чем я думал? Я обеспечил тебе наилучшие условия, а ты отплатила мне попыткой побега? Похоже, ты не так умна, как я себе представлял.

— Ты не мог не знать, что я попытаюсь сбежать, — мрачно ответила она.

Чезаре сел на обитую парчой кушетку, предложил Катерине занять место рядом, но она отказалась.

— Признаю, мысль о том, что тебе захочется сбежать, приходила мне в голову, но я надеялся на твое здравомыслие, полагал, что ты предпочтешь уютную спальню подземной камере.

— Даже самая комфортабельная тюрьма остается тюрьмой, — холодно ответила Катерина.

Чезаре находил ее очаровательной, пусть в поведении Катерины и сквозила отчужденность.

— И каковы теперь твои планы? Я сомневаюсь, чтобы тебе хотелось провести остаток дней в Сант-Анджело.

— А что ты можешь предложить? — полюбопытствовала она.

— Откажись от прав на Имолу и Форли. Дай обязательство не пытаться их отвоевать. Если ты подпишешь эти бумаги, я тут же отдам приказ освободить тебя, и ты поедешь, куда тебе вздумается.

Катерина лукаво улыбнулась.

— Я могу подписать любую бумагу, которую ты мне дашь, но с чего ты решил, что она удержит меня от попытки вернуть мои земли?

— Другой правитель, менее достойный, пошел бы на это. Но мне трудно поверить, что ты подпишешь такую бумагу без согласия со своей совестью. Да, конечно, вероятность того, что ты нарушишь данное тобой слово остается, но мы сможем доказать любому суду, что являемся законными владельцами. И твоя нечестность только усилит наши позиции.

— Ты на это рассчитываешь? — она рассмеялась. — Как-то не верится. Что-то ты от меня утаиваешь.

Чезаре одарил ее обаятельной улыбкой.

— Во мне говорит сентиментальность, а не здравый смысл, но я не могу допустить, чтобы такая красавица заживо гнила в подземелье. Это просто кощунство.

Катерина, к своему изумлению, нашла, что компания Чезаре ей очень даже нравится, но она заглушила голос сердца. У нее тоже был секрет, которым она могла бы поделиться с Чезаре, но не знала, стоит ли. Ей требовалось время на раздумья.

— Приходи завтра, Чезаре, — она мило ему улыбнулась. — Позволь мне обдумать твои слова.

Когда Чезаре появился в Сант-Анджело на следующий день, к нему вновь привели Катерину. Она воспользовалась услугами служанок, которых он ей послал, приняла ванну, расчесала волосы. Даже одежду постаралась привести в порядок, чтобы произвести на него наилучшее впечатление.

Он шагнул к ней, а она не отступила назад, наоборот, качнулась к нему. Чезаре обнял ее, увлек на кушетку, страстно поцеловал. Но когда она отстранилась, не попытался навязать ей свою волю.

На этот раз первой заговорила она, пробежавшись пальцами по его каштановым волосам.

— Я сделаю все, как ты предлагаешь. Но другие скажут, что ты сошел с ума, если доверился мне.

Чезаре с нежностью посмотрел на нее.

— Уже говорят. Если бы я дал волю своим командирам, ты бы сейчас плавала в Тибре. Куда ты решила поехать?

Они сидели на кушетке, прижавшись друг к другу, он держал ее руку.

— Во Флоренцию. В Имолу и Форли мне путь заказан, а мои миланские родственники такие зануды. Во Флоренции, по крайней мере, интересно. Возможно, я даже найду там нового мужа… да поможет ему Господь!

— Я буду завидовать этому счастливчику, — Чезаре улыбнулся. — Бумаги привезут сюда вечером, завтра ты сможешь отправиться в путь… разумеется, под надежной охраной.

Он встал, направился к двери, обернулся.

— Береги себя, Катерина.

— Ты тоже, — ответила она.

После ухода Чезаре на нее внезапно накатила тоска.

Она не сомневалась, что больше они не встретятся и он никогда не узнает, что эти бумаги не стоили и выеденного яйца. Потому что под сердцем она носила его ребенка.

И могла востребовать свои земли, как мать его наследника.

Филофила считался одним из самых скандальных поэтов Рима. Его услуги тайно оплачивала семья Орсини, и он находился под личной защитой кардинала Антонио Орсини. Филофила придумывал чудовищные преступления для самых добропорядочных людей. А уж особенно давал себе волю с теми, кто действительно замарал себя, особенно если они принадлежали к высшим эшелонам власти. Доставалось от него и целым городам. Флоренцию он характеризовал, как толстомясую, широкозадую шлюху, упрекал город за то, что там полно богатств и людей искусства, но нет воинов. Граждане Флоренции обвинялись в том, что ссужали деньги под бешеные проценты, в дружбе с турками, в содомии. И, как и положено шлюхе, Флоренция шла на поклон к любому иностранному государству, которое соглашалось защитить ее, вместо того, чтобы объединяться с братьями-итальянцами.