— Признаю, — молвил Мазарини, — это — одна из немногих молитв Непогрешимого, которые будут услышаны не только на небесах, но и в королевских апартаментах Парижа.

— Хотелось бы, чтобы вы обратили внимание на особые условия папы, при которых…

— … Ни в одной из ныне воюющих стран не пострадали интересы католической церкви, — вежливо склонил голову Мазарини, — и ни на монетку не уменьшился «грош святого Петра» [51] .

— Вы процитировали написанное в послании почти дословно.

— Хотя и не дочитал до этих строчек. Передайте папе, что святому престолу опасаться нечего. Чем разрушительнее войны, ослабляющие наши страны, тем могущественнее и увереннее становится власть Ватикана в этих странах. Так было и так будет. — И, не позволяя кардиналу Камелло Барберини собраться с мыслями для возражений, тотчас же добавил: — Но ведь мы оба знаем, что во всякой булле содержится лишь часть той святости, которую папа собирается донести до поверженных душ стада Христового. А потому говорите, что вам велено было передать на словах.

Нунций столь же поспешно извлек из папки еще один сверток и положил его перед Мазарини.

— Это не для оглашения. После моего ухода у вас появится возможность более внимательно ознакомиться с пожеланиями папы.

— Точнее, с пожеланиями его канцелярии.

— Но благословленными папой.

Мазарини помнил, что Камелло Барберини начинал свою карьеру как непот [52] усопшего четыре года назад папы Урбана VIII. Однако и с восхождением на святой престол Иннокентия Х, в миру — Джамбатисто Памфили, кардинал Барберини все еще чувствовал себя уверенно. Уже хотя бы потому, что нынешний папа не забывал, что и своей личной карьерой он тоже обязан покровительству Урбана, а род Барберини слишком влиятелен в церковных и светских кругах Рима, чтобы портить отношения с ним.

— Может быть, это и не к месту, ваша светлость, но во Франции сейчас немало говорят об удачном участии в войне против Испании и прочих ее врагов отряда польских воинов.

— То есть речь идет об украинских казаках, — уточнил кардинал.

— Значит, это не поляки? — вскинул брови нунций.

— Хотя и являются подданными польской короны. Чем, увы, они никогда не гордились. Кто и с чего вдруг заинтересовался ими в Ватикане?

— В Венеции, монсиньор, в Венеции. Но ведь вы же знаете, что нам не безразлична судьба римских земель, под чьим бы управлением они ни пребывали.

Мазарини задумчиво кивал. Конечно же казаками заинтересовались не в Ватикане, а в Венеции, как он не подумал об этом?! В канцелярии святейшего престола хотят как можно скорее погасить Тридцатилетнею войну Священной Римской империи. Слишком уж много церковных земель она разорила, слишком много убытков потерпели государства, а значит, и церковь Христова. Но из этого не следует, что папа способен отказаться от поддержки венецианских дожей и австрийского императора, которые как раз сейчас обостряют войну с Турцией и прочим мусульманским миром.

Одна из причин, по которым Риму хочется поскорее установить мир в Европе, как раз в том и заключается, что, высвободив силы, истекающие кровью в межхристианских сражениях, святой престол тотчас же попытается нацелить их на владения Османской империи.

— Украинские казаки в самом деле воевали настолько хорошо, как об этом твердит молва? — спросил нунций.

— Это хорошо обученные, закаленные воины. Контракт, по которому они сражались на стороне Франции, закончился, однако некоторые из этих воинов остаются, чтобы и впредь служить под знаменами Людовика XIV. Основная часть их полка отбывает или, может, уже отбыла на родину.

— Некоторая часть, вместе с князем Гяуром, отбывает со дня на день, — решил удивить его своей информированностью и в то же время исправить свою оплошность папский посол. — Однако полковник Сирко с сотней казаков все еще остается во Франции.

— Что ж, вам лучше знать, господин нунций, — ничуть не устыдился своей неосведомленности кардинал Мазарини.

— В последние дни мне приходилось пристально следить за Сирко, генералом Гяуром и их людьми. Кстати, мне известно, что князь Гяур отбывает в сторону польского порта Гданьска. Как считаете, он пожелает присоединиться к армии Хмельницкого?

— Скорее к армии польского короля, сражающейся против восставших казаков.

— Судя по всему, хан благосклонно относится к Хмельницкому, а значит, Стамбул тоже не прочь будет увидеть Речь Посполитую окончательно ослабленной. Неужели вы можете предположить, что участием в боях на стороне Польши князь Острова Русов решится нажить себе сразу трех могущественных врагов — в лице хана, в лице Хмельницкого и в лице султана Османской Порты? Что-то мне не верится в такую неосмотрительность нашего русича.