Шрифт:
— Я тоже готов хоть сейчас извиниться. Но для меня важна истина. Вы действительно видели здесь Ольгицу? Причем не мимолетное привидение, а саму провидицу.
— Порази меня гром, а под моим трактиром пусть разверзнется земля. Вы, прошу прощения, не знаете, чем еще может клясться бедный подольский трактирщик? Так я вам скажу: больше ему клясться нечем.
— Она была здесь и сидела вон за тем столом?
— Где обычно, прошу прощения. Как всегда.
— И происходило это вчера?
— Поздно вечером. Когда все разошлись, и мы уже собирались закрывать. Вы конечно же не верите мне?
— Обстоятельства заставляют не верить.
— Руфина, Ада! Дочери мои! — позвал Ялтурович. — Они ведь, прошу прощения, не слышали о нашем разговоре, правда? — обратился к Гяуру. — Так вот, Руфина, вспомни-ка, кто вчера заходил к нам в трактир?
— Когда это? — повела грудью и бедрами так, словно выпутывалась из веревок.
— Ну, поздно вечером, когда, прошу прощения, мы уже должны были закрываться?
— Да слепая откуда-то появилась. Ольгица. Почти два года ее не было, слух даже пошел, что будто бы умерла. А тут вдруг — на тебе…
— Значит, она все-таки появилась? Восстала из пепла? — осипшим голосом молвил Гяур.
— Князь-то утверждает, что сам видел, как сжигали ее прах, — объяснил дочерям Ялтурович.
— Она говорила что-нибудь? — спросил Гяур. — Обо мне, Власте? О моем приезде? Хоть какие-то слова произносила? Только — правду, правду…
Отец и дочери переглянулись и дружно пожали плечами.
— Как сейчас помню: молча зашла, — молвила Руфина. — Но это нас не удивили: обычно она всегда входила молча.
— Всегда молча, прошу прощения, — взволнованно подтвердил трактирщик сказанное дочерью.
— Ну, посидела несколько минут. Я еще поздоровалась с ней, спросила, что она будет есть-пить? Ничего не ответила, вообще ни словом не обмолвилась. Посидела, встала и ушла.
— В таком случае, я готов поверить, что и в самом деле мир не таков, каким он нам представляется, — растерянно признал князь после минуты глубокого молчания.
— Мир, прошу прощения, вообще не такой, каким его замыслил Господь.
— Так утверждает ваша иудейская вера?
— Так утверждаю я, бедный подольский еврей. Потому как знаю, что, создавая этот мир, Господь даже представить себе не мог, что сотворит в нем каждый из нас.
33
Свои заградительные сотни Хмельницкий выставил на изгибе Днепра, между небольшой рощей и подходящими к краю полуострова белесыми скалами. Казаки сразу же почувствовали себя здесь, как в естественной крепости. Обойти этот речной мыс незамеченной флотилия Барабаша не могла, а сам гетман твердо решил: если у Каменного Затона, расположенного в нескольких верстах выше их засады, переманить к себе реестровиков не удастся, то у «Днепровского Царьграда», как в шутку прозвали повстанцы свою горную цитадель, он даст им бой.
— Однако заночевать они все же должны у Каменного Затона, — предугадывал развитие событий полковник Ганжа. — Мои лазутчики советовались с рыбаками. К вечеру реестровики достигнут Затона, а проходить ночью между каменистыми островками не рискнут. Тем более что оттуда до польского лагеря — как раз дневной переход.
— Так будем же молиться твоим лазутчикам, — благодушно согласился гетман. — Кто ведет передовой отряд?
— Твой старый знакомый, полковник Кричевский.
— Барабаш так и не сменил его? Странный он человек. Ему бы, по трезвости, держать этого офицера подальше от нас…
— Возможно, он считает, что послал провинившегося полковника на верную гибель. Когда мы нападем, первому принимать бой Кричевскому.
— Если только нам взбредет в голову нападать на Кричевского, — вслух рассудил гетман. — Вернешься к Каменному Затону, — приказал он Ганже, — и любой ценой выманишь Кричевского на переговоры. Под началом Кричевского и Барабаша пребывают такие же казаки, как и мы, причем опытнейшие воины. Меня земля наша проклянет, если в братоубийственной бойне я позволю себе загнать их в могилы.
— Но эти опытнейшие воины — наши враги. — Невысокая, почти квадратная фигура уманского полковника излучала какую-то особую, добрую силу. Крутолобая голова Ганжи была посажена прямо на плечи, и лишь когда он старался казаться чуть выше своего неудавшегося роста, на какое-то мгновение открывалась его тучная, обхваченная обручами складок шея — багровая и мощная, вбирающая в себя весь гнев этого мрачного, молчаливого человека, всю неизведанную им самим силу.
— Чем меньше мы прольем крови своих братьев-казаков, тем больше простит нам Господь вражьей.