«И ты никогда не будешь сгорать от ревности?» — не поверил ей князь.

«Поскольку давно сгорела в пламени своей обреченности на судьбу, которая мне досталась».

Гяур не мог не поверить этой женщине. Слишком уж она подвержена была веяниям собственной судьбы. И не его вина, что он не настолько любил Власту, чтобы возрадоваться ее преданности.

«Ничего, наша с тобой жизнь придет к нам со временем. И не здесь», — успокоила и благословила его перед дорогой Власта. У нее это получилось хотя и сдержанно, однако по-своему трогательно.

Из водопада воспоминаний князя выхватила Руфина. Зачем-то поставив перед ним еще один графин вина она уперлась коленкой в свободный стул и, налегая грудью на ребро стола, подалась к нему, повиливая плечами и бедрами.

— Так вы все еще помните меня, господин полковник?

— Уже генерал, — проворчал Улич, недобро поглядывая на девицу. — Советую запомнить это.

— Не-а, полковник, — не согласилась с ним Руфина, взгляд которой по-прежнему был прикован к князю. — Потому что я влюблялась в полковника и мечтала тоже о нем.

— Но ведь генерал выше по чину, чем он тебе не подходит?

— Именно тем, что еще выше по чину. Разве дочь бедного трактирщика из Каменца может влюбиться в самого генерала?! — округлила свои глаза-маслины девушка. — Так вы все еще помнили, какой я была из себя, господин полковник?

— Помнил, конечно, — сухо ответил Гяур.

— И даже в Париже?

— Даже в Париже, — без зазрения совести соврал он, считая, что не обязан прибегать к подобным заверениям. — Особенно в Париже.

— А чтобы такие вот, по-настоящему красивые еврейки в Париже вам хоть раз встречались?

— Ни одной. Теперь я твердо знаю, что все красивые еврейки живут в Каменце.

Закрыв глаза, Руфина по-кошачьи изогнула свой стан и несколько раз призывно провела грудью по краешку стола, как по лезвию бритвы. Вряд ли она поверила Гяуру, тем более что правдивости в его словах девушка не требовала, главное, что они были молвлены.

— И я тоже помнила о вас. Почему-то о вас, и ни о ком больше. Хотя интересовались вы только Властой. Но вы же знаете: сегодня эта босячка здесь, завтра там. А когда бедная еврейская девушка влюбляется, то она, таки да, влюбляется навсегда. И верной остается тоже навсегда.

— Эта «босячка», как ты изволила выразиться, является княгиней Ольбрыхской, — вновь вклинился в их разговор Улич. — А уж для тебя — тем более, дворянкой, и даже истинной аристократкой.

— Словом, иди себе, девка, и думай не о князе Гяуре, а о своей работе, потому как голодны мы, как медведи после зимней спячки, — прохрипел Хозар, уже успевший согреть остывшее под дождем горло молдавским вином.

— Да оставьте ее в покое, — проворчал Гяур. — А ты, Руфина, и в самом деле позаботься о еде. Ее должно быть много, особенно мяса.

— Будет вам и вино, и мясо, князь. Мяса у нас всегда много, — ничуть не смутилась еврейка, не меняя ни игривости голоса, ни соблазнительности позы. — Но все почему-то замечают только мое мясо и мое вино, и никто не замечает меня. Хотите сказать, что это справедливо?

— Неправда, ты красивая девушка, — князю почему-то стало жаль провинциалку, поэтому он старался говорить так, чтобы Руфина поверила в искренность его слов. — Тебе только кажется, что тебя не замечают. На самом же деле половина женихов этого города готова пасть к твоим ногам…

Еврейка грустно покачала головой.

— После вина их интересует мясо, после мяса — вино. Иногда, после всего прочего, мои бедра. К ногам они могут пасть, но только для того, чтобы завладеть ими.

— Знали бы они, что теряют!

— Такие слова произносят только в постели, — игриво обожгла его взглядом. — Или после постели. Разве вы когда-либо согревали постель влюбленной Руфины?

— Но тебе уже приходилось слышать подобные слова?

— Тогда, помните, когда вы пришли сюда одни… Ну, когда хотели поговорить то ли с Властой, то ли с Ольгицей. Я сказала себе, что услышу их от вас. Только от вас.

Гяур удивленно ухмыльнулся и попытался усовестить девушку, но она не собиралась выслушивать поучения князя, повернулась и, еще более вызывающе играя бедрами, ушла за перегородку, откуда обычно появлялась вместе со слугой Мыцыком.

Однако в этот раз они вышли вчетвером. И без слуги. Высоко, чуть ли не над головой подняв огромный поднос, Ялтурович гнал впереди себя сразу трех девушек с чуть меньшими подносами в руках.

— Нет, вы видите, князь?! — провозгласил трактирщик, остановившись в двух шагах от стола Гяура. — Это и есть все три мои дочери. Пока вас не было, они так подросли, что теперь я, прошу прощения, уже не рад, что вы вновь появились.