– У нас сегодня был довольно трудный день. Ты напугал меня, - Северус поймал забинтованную ладошку сына и аккуратно положил ее на грудь мальчика. Мужчина выглядел очень серьезным, и Гарри почувствовал, как внутри начинает сворачиваться тугой комок страха. Ведь он

никогда

не хотел пугать, злить или расстраивать своего отца. – Мы отправились в больницу, чтобы врач осмотрел твою руку. Ему пришлось наложить на нее специальную шину и дать тебе сильные лекарства. Тем не менее потребуется много времени, чтобы все зажило. Возможно, месяц или даже больше.

Ох. Он так и знал. Он причинил слишком много хлопот, и теперь отец отошлет его обратно к Дурслям при первой же возможности.

– Когда вы… - Гарри тяжело вздохнул и, с трудом проглотив застрявший в горле комок, собрал всю свою смелость, чтобы спросить: - Сэр, когда мне придется вернуться?

Отец слегка нахмурился.

– Я надеюсь, что никогда. Просто нужно делать то, что тебе говорят, и обязательно бинтовать руку, чтобы в рану не попала грязь. Мадам Помфри с удовольствием поможет нам вылечить тебя. И я поговорю с ней об операции.

– Я…

Мальчик выглядел неуверенным и совершенно сбитым с толку. Из всего вышесказанного малыш понял одно: если он будет слушаться отца, то его не отправят обратно к Дурслям. Конечно! Он будет послушным!

– Что такое, Гарри? Что тебя смущает?

– Простите, сэр.

Северус ласково похлопал сына по руке. Ребенку при этом удалось сдержаться и не отшатнуться, не вздрогнуть от прикосновения.

– Не извиняйся, Гарри. По крайней мере, уж точно не за то, что ты чего-то не понимаешь. О чем ты хочешь меня спросить?

– Операция, сэр?

– Ты прокусил очень важное сухожилие. На этой неделе мы обязательно должны прооперировать руку, чтобы вылечить ее. В противном случае ты не сможешь нормально двигать пальцами.

– О! Так вот почему я не мог ничего взять в руку?

Снейп вздохнул.

– Да. Она до сих пор ноет? Врачи сделали тебе укол с каким-то маггловским лекарством, чтобы снять боль, но, если оно не помогает, я могу дать немного специального зелья, - Снейп очень внимательно смотрел на сына. – И я хочу слышать правду, Гарри. Не надо говорить мне, что все в порядке, если это не так. Все очень серьезно.

Гарри отвел взгляд.

– Да, сэр.

– Итак? У тебя все еще болит рука?

– Нет, сэр.

– Ты уверен? Ты… Малыш, ты не причинишь мне хлопот, если скажешь, что она болит. Я твой отец, и моя обязанность - присматривать за тобой и помогать, если тебе вдруг нездоровится.

Гарри прикусил губу: к глазам подступили непрошеные слезы, хотя мальчик и не мог сказать почему. Может быть, потому что никто раньше так не заботился о нем.

– Простите, - едва слышно прошептал он и торопливо смахнул рукавом выступившую влагу. – Простите, сэр.

– Гарри, - голос отца звучал очень тихо, но это была не та тишина, которая таит в себе угрозу - нет, мужчина был спокоен. – Ты можешь плакать, если хочешь. Можешь говорить мне, когда у тебя что-то болит, а также можешь попросить оставить тебя в покое, если вдруг покажется, что я перехожу определенную черту. Но я запрещаю тебе извиняться за те вещи, в которых ты не виноват.

Малыш больше не мог сдерживать слез. Двумя прозрачными ручейками они бежали по щекам, пока Гарри изо всех сих прижимался к теплому телу и давал волю своим давно сдерживаемым чувствам, рыдая на груди отца. Ребенок сам не до конца понимал, почему так горько плачет. Возможно, он просто смог наконец выплеснуть наружу всю ту боль, что копилась в его сердце и душе: чулан, ремень дяди Вернона, цепь на заднем дворе, ванна и многое другое, что ужасало его все эти годы.