На это у нее никогда не хватало наличности: все свои деньги она отсылала на Кубу — либо семье своего нахлебника-муженька, либо своим друзьям из антимачадовского движения. Иногда Эстебан ездил на Кубу по ее поручениям, эти поездки с целью сбора средств обычно совпадали с открытием того или иного ночного клуба. Обратно он привозил обнадеживающие новости о революционном движении, но Джо знал по опыту, что после его следующего путешествия эти надежды окажутся разбитыми вдребезги. Он привозил и свои фотографии. Глаз у него становился все зорче, и он овладевал камерой все лучше — как великий скрипач с годами все лучше овладевает смычком. В кругах латиноамериканских повстанцев он сделал себе имя. Эта репутация не в последнюю очередь основывалась на взрыве корабля «Мёрси».

— У тебя на руках женщина в смятении, — сказал он Джо после очередной поездки.

— Это-то я знаю, — ответил Джо.

— А ты понимаешь, отчего она в смятении?

Джо налил им по рюмке «Бочкового рома Суареса»:

— Нет, не понимаю. Мы в состоянии купить все, что она пожелает, заняться всем, чем она захочет. Она может себе позволить самую дорогую одежду, она может стричься у лучших парикмахеров, ходить в лучшие рестораны…

— Из тех, куда пускают латиноамериканцев.

— Это и так понятно.

— Неужели? — Эстебан, сидевший в кресле, наклонился вперед, поставил ноги на пол.

— Я пытаюсь объяснить ей, — проговорил Джо, — что мы победили. Что теперь мы с ней можем отдохнуть. И вместе состариться.

— И ты думаешь, она этого хочет? Быть женой богача?

— Разве не этого хочет большинство женщин?

Эстебан странно улыбнулся:

— Когда-то ты мне рассказывал, что в отличие от большей части гангстеров ты вырос не в бедности.

Джо кивнул:

— Мы жили не так уж богато, но…

— Но у вас был славный дом, вы всегда ели досыта, могли себе позволить ходить в школу.

— Да.

— И твоя мать была счастлива?

Джо долго молчал.

— Мне кажется, это ответ «нет», — заключил Эстебан.

Наконец Джо произнес:

— Мои родители, скорее, походили на дальних родственников, каких-нибудь троюродных. У нас с Грасиэлой не так. Мы — не они. Мы все время разговариваем. Мы, — он понизил голос, — все время трахаемся. Мы по-настоящему наслаждаемся обществом друг друга.

— Ну и что же?

— Ну и почему бы ей меня не полюбить?

Эстебан рассмеялся:

— Конечно, она тебя любит.

— Но не говорит этого.

— Разве важно, чтобы говорила?

— Для меня — да, — ответил Джо. — И она не хочет разводиться с Балбесом.

— Я не могу выступить в его защиту, — признал Эстебан. — Мне и за тысячу лет не понять, чем ее так покорил этот pendejo. [39]

— Ты его видел?

— Всякий раз, когда я прохожу по самому паршивому кварталу Старой Гаваны, он сидит там в каком-нибудь из баров, пропивает ее деньги.

«Мои деньги, — подумал Джо. — Мои».

— А ее там до сих пор кто-нибудь разыскивает?

— Ее имя в списке, — ответил Эстебан.

Джо поразмыслил над этим.

— Но я мог бы за две недели достать ей фальшивые документы. Могу же?

Эстебан кивнул:

— Разумеется. Или даже быстрее.

— И тогда я смогу отправить ее туда, и она увидит, как этот ублюдок сидит у стойки, и она… Она — что, Эстебан? Как она поступит? Думаешь, ей этого хватит, чтобы его бросить?

Эстебан пожал плечами:

— Послушай меня, Джозеф. Она тебя любит. Я знаю ее всю жизнь, я видел ее влюбленной. Но с тобой? У-у! — Он расширил глаза и обмахнулся шляпой. — Она такого никогда не испытывала. Но помни, десять лет она считала себя революционеркой и тут вдруг в один прекрасный день обнаруживает, что по-настоящему хочет все это сбросить с плеч: свои убеждения, свою родину, свое призвание, а также своего глупого старого мужа, — сбросить и уйти к американскому гангстеру. Думаешь, она когда-нибудь сможет признаться в этом самой себе?

— Почему бы и нет?

— Потому что ей тогда придется признать: она — революционерка из кафе, она — не настоящая бунтовщица. Нет, она не станет себе в этом признаваться. Она с двойной энергией бросится в общее дело, а тебя будет держать на некотором расстоянии. — Он покачал головой, завел глаза к потолку и погрузился в раздумья. — Когда говоришь об этом вслух, кажется, что это какое-то безумие.

Джо потер лицо. И сказал:

— Оно и есть.

Все шло гладко примерно года два, чертовски долгий срок для такого бизнеса. Пока в город не прибыл Роберт Дрю Прутт.