За примерами далеко ходить не надо: в любой культуре можно найти такое существо. Даже самая обычная фея, которую рисуют на флаконах с детским шампунем, по легенде – обидчивое и мстительное существо с зубами, которое пускает их в ход, если что-то происходит не по ее хотению. Древние заложили в нашу подкорку сообщение: «никогда не зли женщину!». Особенно ту, у которой есть или когти, или зубы, или крылья, или она ходит босиком по лесу и ест волчьи ягоды.

– Согласна ли ты добровольно отдать нам свою кровь? – продолжала Марина вести обряд. Ее голос немного задрожал.

– Я сдеру с тебя кожу живьем, - пообещала Алиса-на-экране, - из задницы сделаю цилиндр и заставлю твоих детей носить его по воскресеньям. Лоскут со спину пущу на ленты и буду вплетать в волосы, чтобы всегда чуять твой страх. Почему ты смердишь?

Алиса-на-экране сделала два шага вперед, от чего Совет Десяти невольно подался назад.

– Ты меня боишься! – сказала Алиса-на-экране и, запрокинув голову назад, захохотала. Ее хохот походил на утробный животный рык пополам с визгом

– Господи, страшно-то как, - прошептал Пашка, сидящий рядом с ней в кафе.

– Не то слово, - прошептала Алиса, которая так много знала о себе в фольклоре и так мало о фольклоре в себе. Повинуясь порыву, они схватились с Пашкой за руки.

– Ты хочешь моей крови? – спросила она, прыгнув навстречу Марине, - я залью ее тебе в глотку!

Алису-на-экране схватили и заломили ей руки, на что она отреагировала жутким воем, настолько диким, что кое-кто из правофланговых «капюшонов» бросил свечку, которую держал в руках и заткнул уши. Алиса-на-экране вырвала свои руки у конвоиров, и, прекратив визжать, принялась кидаться всем, что попадалось ей под руку. Большой свечкой, что украшала середину «ритуальной залы» Алиса-на-экране швырнула вправо, мятой алюминиевой кастрюлькой, валявшейся среди мусора – влево. Члены Совета Десяти отступали, уворачивались, но не разрывали кольца из своих рук. Скорее всего, для того, чтобы Алиса не вырвалась и не бегала в таком состоянии по лагерю, иначе организаторам слета пришлось бы объяснять если не с органами контроля оборота наркотиков, так с начальством или администрацией лагеря.

Когда Алиса-на-экране схватила гаечный ключ, кое-кто пришел в себя.

– Уймите же ее, в конце концов!

Два «вводящих» бугая поймали ее, но она замахнулась ключом на одного и больно лягнула второго. Ключ за ненадобностью тут же отправился в полет. Он вылетел из кадра, раздался звук бьющегося стекла и на левый фланг фигур в капюшонах откуда-то сверху посыпались осколки. Должно быть, Алиса-на-экране разбила старые стеклоблоки, стоявшие без дела у стены лодочного сарая.

– Хотите моей крови? – хохоча, спросила она, - получите!

Алиса-на-экране схватила один осколок, и, подняв левую ногу, вонзила его себе в стопу. Осколок вошел глубоко, та Алиса закричала во весь голос, а Алиса, сидящая за «макбуком» в центре Осло, вскрикнула, зажмурилась и уткнулась в Пашкино плечо. Краем глаза она видела, как из распоротой стопы хлынула кровь, и Алисе-на-экране теперь приходилось скакать на одной ноге.

– Хотела моей крови? – спросила она абсолютно спокойно, словно боль и кровопускание отрезвило ее, - на!

Она сделала высокий мах ногой, целый веер ярко-красных капель поднялся в воздух и окропил людей в мантиях и свечи и заляпал объектив камеры. Люди что-то кричали из-под своих масок и уворачивались от брызг, Алиса хохотала с экрана.

– Напиток, - закричала вдруг Марина, видимо, вспомнив, что она – руководитель, - влейте в нее этот чертов напиток!

«Капюшоны» плюнули на сохранность круга и навалились на Алису-на-экране, которая брыкалась, отпихивалась, без устали обдавая всех вокруг фонтанами своей крови. Наплевав на церемонии, к Алисе спешили с пластиковой бутылкой, наполненной чем-то красным. Видимо, перспектива получить в висок тем кубком, из которого потчевали Лавровича, никого не вдохновляла.

Один из «капюшонов» вступил в кадр, дабы оценить сохранность камеры, заметил кровавые капли на объективе. Изображение погасло, дав Паше и Алисе трехсекундный перерыв, чтобы перевести дух. Но едва они успели расцепить судорожно сжатые кисти, как камера заработала снова. И то, что они увидели им, не понравилось еще больше, чем развеселое вуду из предыдущей части.

Публика заметно поредела, треть свечей погасла, и большая часть комнаты погрузилась в темноту, как и те углы, в которых ночевали отбракованные «добровольцы» - Нина и Паша. Еще через тридцать секунд, сарай почти совсем опустел: остался только человек, охранявший вход и Алиса, которая сидела на матрасах, затянутых черной тканью, слегка покачиваясь взад-вперед и таращась в темноту невменяемыми стеклянными глазами. Похоже, несмотря на ее отчаянное сопротивление, в нее все-таки влили дополнительную порцию наркотика. «Напиток», о котором кричала Марина, сделал ее живым трупом.

Алиса-2010 присмотрелась к своим ступням на экране: кровь остановили, но вспухший порез был ничем не обработан и не забинтован. Никто не пожелал позаботиться о ней, видимо, чтобы наутро можно было заявить, что Алиса, выпив лишку, наступила на стекло и распорола себе ногу.

Еще одна деталь вызывала беспокойство: Алиса-на-экране сидела без футболки и без бюстгальтера, и ее бесстыдно голая, очень белая грудь в темноте смотрелась, как сигнальный маяк.

В кадр вошел Лаврович. Алиса, не отрывающая внимательного взгляда от пикселей на мониторе, позволила себе крохотный выдох облегчения, подумав, что он принес ей ее одежду. Судя по его собранным движениям и нормальной координации, действие наркотика прошло.