Как и во всех городах, откуда они бежали, петлюровцы держали население в полном неведении о положении на фронте.

В то время как части 2-й украинской советской дивизии (5-й Глуховский полк и полк червонного казачества) стремительно приближались к Харькову и первые отряды уже вступали в него, на улицах города висели еще объявления «командующего левобережным корпусом вильного казачества атамана Болбочана» о том, что «большевистские войска разбиты под Белгородом и на всей территории Незалежной Украины сохраняется полное спокойствие».

Рядом с этими плакатами, расклеенными вскоре после того, как в упорном бою советские части разбили под Белгородом 20 декабря петлюровские и германские войска, висели еще и пожелтевшие афиши, подписанные немецким командующим генералом Кохом, в которых говорилось: «…так как нижепоименованные лица и после 1 октября 1918 года имели и хранили при себе оружие, то они были расстреляны». Далее следовал набранный петитом список, где украинские фамилии перемежались с русскими. Но больше всего было плакатов Харьковского ревкома о переходе всей власти к Совету рабочих депутатов.

Ночь была морозная и ясная. По мере того как от товарной станции, миновав окраины города, мы приближались к центру, все меньше попадалось навстречу людей. Редкие прохожие, боязливо оглядываясь, спешили домой. Иногда в тишине улиц раздавались свист дудок, дробь барабанов и равномерный топот подкованных сапог, к городскому вокзалу отдельными отрядами стягивались остатки немецких частей.

Немецкая армия, частично разложившаяся под влиянием большевистской агитации еще до ноябрьской революции, все-таки сохраняла свою боеспособность. Эта боеспособность поддерживалась двумя факторами.

Во-первых, железной дисциплиной, свойственной вообще немцам, и, во-вторых, единым, охватившим всех солдат стремлением прорваться как можно скорее назад — в Германию. Офицеры, унтер-офицеры и специально подобранные члены «советов солдатских и офицерских депутатов» с утра до вечера говорили о том, что «только дисциплина может помочь армии вернуться на родину».

Очень часто, несмотря на объявленный верховным германским командованием «нейтралитет», немецкие части оказывали упорное сопротивление наступающим советским войскам. Так это было, например, под Белгородом. Даже контрреволюционное правительство Директории немцы согласились впустить в Киев только после того, как согласовали этот вопрос с англо-французскими интервентами и обеспечили выезд гетмана Скоропадского и безопасность его министров.

Вся Украина была охвачена восстанием. Во многих местах советские партизанские отряды дрались с петлюровцами. 1-я советская дивизия шла на Чернигов, 2-я подходила к Харькову. Железнодорожные пути на многих участках были взорваны, телефонная и телеграфная связь прервана. Германское командование, стремясь скорее вывезти свою 300-тысячную армию и огромные склады с обмундированием, вооружением и техникой, пользовалось летчиками, радиосвязью и специальными офицерами, чтобы координировать действия отдельных частей и штабов.

Когда я подъехал к гостинице «Метрополь», мне представилось странное зрелище. Перед входом в нее толпились люди явно буржуазного вида, в дорогих шубах и бобровых шапках. Огромный усатый швейцар, в зимней ливрее с галунами и расшитой золотом фуражке, стоял перед дверью, повторяя одно и то же:

— Ресторан-с полон! Все места заняты!..

Около здания стояло десятка полтора извозчичьих саней, окруженных немецкими солдатами в стальных шлемах и в полном боевом вооружении. Время от времени из подъезда выскакивали, немецкие офицеры с чемоданами в руках, садились в сани, солдат взбирался на облучок рядом с кучером, и извозчик, нахлестывая лошадь, мчался к вокзалу.

Войдя в гостиницу, я увидел, что двери ресторана широко открыты. Зал был наполнен празднично разодетой публикой. Оркестр играл вальс. Дамы в белых декольтированных платьях и мужчины в черных костюмах, высоких стоячих воротниках и крахмальных манишках — странные привидения дореволюционного времени — усердно танцевали…

Перед растерянным портье стояли несколько командиров, одетых в самое разнообразное обмундирование, требуя предоставить номера.

Зная по опыту, что разговорами в таких случаях ничего не добьешься, я поднялся по лестнице и вошел в какой-то номер, который, по-видимому, был свободен. В первой комнате я увидел на столе шашку, маузер и кубанку. Открыв дверь во вторую, я замер на месте.

На кровати валялась гимнастерка. Перед умывальником стояла, в красных штанах и кавалерийских высоких сапогах со шпорами, Мирра Гец — высокая, стройная блондинка с большими голубыми глазами и коротко подстриженными курчавыми волосами, командир одного из кавалерийских отрядов, а впоследствии секретарь предсовнаркома.

— Ты чего залез в мой номер? — спросила она, смывая мыльную пену, покрывавшую ее красивые руки и плечи.

— Я думал, что он свободен… Все остальное занято.