Шрифт:
Мирра обтерлась полотенцем и бросила его на одну из кроватей.
— Устала как собака — весь день в седле!
И, усевшись на стул, стала снимать сапоги…
Я стоял, не зная, что делать дальше. Она посмотрела на меня и рассмеялась так, как могут смеяться только дети или люди с очень чистой душой.
— Ну вот что: в первой комнате есть диван, — ляжешь, а завтра убирайся, куда хочешь. Еще подумают что-нибудь. Терпеть не могу всяких пошлых разговоров… Да возьми вещевой мешок из угла — там консервы и хлеб…
И когда я поставил свой маленький деревянный чемодан на пол и стал снимать шинель, она мечтательно сказала:
— Сходил бы ты в ресторан. Может, достанешь настоящего чая, а то страшно надоел этот морковный настой.
На другой день я получил ордер на занятие особняка на Сумской улице, принадлежавшего семье сбежавшего миллионера Гладкова.
Особняк, выходивший фасадом на улицу, имел балкон, тянувшийся почти вдоль всего второго этажа, и глухие чугунные ворота с узенькой калиткой. С трех других сторон он был окружен высокой каменной стеной.
Войдя в калитку, я увидел двор, парадный подъезд и сад с засыпанными снегом дорожками. Меня встретил хмурый дворецкий. Я показал ему ордер. Он молча повел меня через парадные комнаты и залу по мраморной лестнице, застланной ковром, на второй этаж. Здесь были обширная столовая с огромными двустворчатыми окнами и дверью на балкон, кабинет, несколько спален, Две ванные, туалетные комнаты, кухня, за ней — комнаты для прислуги.
Видно было, что хозяева сбежали в последний момент, потому что даже безделушки и мелкие вещи стояли на обычных местах. Я разделся, взял свой жалкий чемодан и прошел в кабинет.
— Прикажете отнести чемодан в спальню? — спросил дворецкий.
Я посмотрел ему в глаза. Это был человек лет пятидесяти с лишним, бритый, с баками, в серой куртке и серых штанах. Лицо его выражало покорность судьбе. Он, видимо, ожидал, что все имеющееся в доме будет разграблено.
— Как вас зовут?
— Матвей.
— По отчеству?
— Матвей Прокофьевич.
— Вот что, Матвей Прокофьевич. Через несколько минут придет начхоз и перепишет все, что есть в доме, включая последнюю тряпку на кухне. Опись будет составлена в четырех экземплярах. На одном вы распишитесь, другой — с подписью начхоза — будет находиться у вас, третий — у меня, четвертый пойдет в управление. Если пропадет хотя бы коробка спичек, вы будете отвечать…
— А как же быть с прислугой?
— Так как здесь будет общежитие, то она вся останется на местах и будет получать зарплату. Я лично буду жить в кабинете, есть — в столовой.
— Продуктов хватит не более чем на неделю. Что же касается дров, запас имеется до лета…
— Получаемые на меня продукты я буду сдавать кухарке, а она за плату — готовить еду. Поскольку обслуга зачислится на службу, она также будет получать продукты по нормам…
Он несколько оживился.
— Разрешите идти?
— Вот еще что, Матвей Прокофьевич. Я обратил внимание на то, что дорожки в саду не разметаются, на полу и на мебели пыль. Видимо, все решили, что можно ничего не делать. Предупреждаю: всюду должна быть абсолютная чистота, и каждый обязан добросовестно выполнять свои обязанности. Теперь все, что здесь есть, — народное достояние, и оно должно содержаться и сохраняться самым тщательным образом…
Когда он ушел, я осмотрелся. Огромный кабинет с большим письменным столом, кожаными креслами и диваном, книжными шкафами и сейфом, вделанным в стену, курительным столом и креслами вокруг него производил впечатление комнаты, в которой хозяин никогда не работал. Я заглянул в чернильницы большого бронзового письменного прибора. Только в одной из них было немного чернил. В кожаном бюваре лежало начатое письмо. На матовой плотной бумаге было написано:
«Уважаемый господин Шмидт!
Так как большевики, видимо, на днях займут Харьков, то я…»
На этом письмо обрывалось. Кому писал хозяин дома и что собирался сделать, оставалось неизвестным… Впрочем, меня это и не интересовало…
2-я украинская советская дивизия, имевшая в начале своего наступления немногим более тысячи бойцов, после освобождения Харькова уже насчитывала 3645 пехотинцев и 400 кавалеристов, с пятью орудиями и двадцатью пулеметами, а также несколько самостоятельных отрядов, доходивших общей численностью до шести тысяч бойцов. Объяснялось это тем, что ежедневно из состава петлюровских частей сотни солдат переходили на сторону Красной Армии.
Украинское крестьянство, испытавшее на себе всю тяжесть помещичьего гнета и немецкой оккупации при гетманщине, вначале поверило демагогическим обещаниям Директории, будто «частная собственность на землю будет отменена, а каждая семья получит надел не менее чем в пятнадцать десятин за счет поместий, государственных земель и земель, принадлежащих винокуренным и сахарным заводам».
Но уже в ближайшие дни после прихода петлюровцев к власти на места была дана строжайшая инструкция: «Не допускать никакого самовольного захвата земель, а виновных немедленно привлекать к суду».