Вдруг Антонов рассмеялся так громко, что я покраснел, мучительно соображая, что же сказано мною смешного…

Он подошел, хлопнул меня по плечу и спросил:

— Сколько вам лет?

Я ответил.

Он улыбнулся уже мягче.

— А не назначить ли вас верховным главнокомандующим вместо Вацетиса?..

Я обиделся и решил больше не говорить ни слова.

Подвойский почувствовал мое состояние.

— Не хотите чаю? А? Чего это вы покраснели и надулись? Чем черт не шутит! Мы переживаем величайшую из революций, которая выдвинет немало полководцев. Плох тот солдат, который не надеется стать маршалом…

Домой я вернулся уже ночью. К моему удивлению, в столовой были зажжены все люстры. За столом я увидел Юрия Саблина, одетого с иголочки в военную форму, розовощекого, веселого и возбужденного. А рядом с ним очень красивую блондинку. Ее волосы, цвета спелой ржи, были распущены; длинные ресницы прикрывали огромные славянские глаза, мерцавшие, как изумруды. Она была в халате, и ее открытая шея и руки поражали белизной кожи и правильностью линий. Все последнее время я был поглощен с утра до ночи своей работой. Товарищи посмеивались над тем, что я не признавал ни спиртных напитков, ни женского общества.

Немного растерявшись, я сказал:

— Как вы сюда попали?

— По ордеру, — ответил он. — Так же, как и вы. Познакомьтесь — это моя жена…

Я, конечно, знал, что Саблин был арестован после левоэсеровского мятежа вместе с Марией Спиридоновой. Но, в отличие от нее, он отрицательно относился к этой авантюре. Приговоренный к короткому тюремному заключению, он уехал на Украину, по-видимому, не без ведома партизанского отдела Полевого штаба. Сформировав крестьянский партизанский отряд, одним из первых вступил он в Харьков. Жена его была актрисой какого-то театра. На столе стояли вино и закуски; оба они немного выпили, и ее, видимо, забавляло мое смущение.

Настроение мое испортилось окончательно, и я ушел к себе.

Работа, несмотря на множество трудностей, развертывалась хорошо. Основой всего были старые большевики, хотя их в аппарате БУПа было немного: В. С. Люксембург, И. И. Стрелков и другие. Опытные конспираторы, способные в любой обстановке вести себя спокойно и уверенно, они подучивали молодежь, восторженную, энергичную, охваченную романтикой революции и непоколебимо верившую в ее победу. Теперь даже трудно поверить, сколько героических подвигов, не записанных ни в какие летописи, было совершено в период гражданской войны, и какие удивительные люди, имена которых забыты, пали бесстрашно в подполье и в боях.

Часто я ночевал на работе или у товарищей. Однажды утром получена была сводка об аресте левых эсеров — Карелина, Евдокимова, Цветкова, Саблина — и о том, что они пытались организовать волнения в Купянском и Волчанском уездах. Надо сказать, что В. А. Карелин до этого выступал в Харькове с какими-то путаными речами на митингах, где критиковал некоторые советские мероприятия. Это было тем более глупо, что крестьянство в те дни буквально десятками тысяч бежало от Петлюры и вступало в Красную Армию. Более чем двухсоттысячная армия Директории таяла, как снег под солнцем. Петлюру спасали только пополнения из галицийских кулаков, белые отряды, десанты союзников в тылу и польские войска на правом фланге его фронта. Причины левоэсеровских интриг заключались в том, что Карелин и его соратники жаждали личной власти и пытались завоевать ее путем авантюр. Что касается Саблина, то он не относился к этому разряду людей. В то же время из-за какой-то непонятной деликатности он все-таки открыто не порывал с ними. Впоследствии же, будучи освобожден, отлично воевал в Красной Армии.

Падение Киева ожидалось со дня на день, и мне предписано было вместе с 1-й дивизией следовать туда.

Заехав в особняк, чтобы захватить вещи, которые укладывались в один мешок, я увидел молодую жену Саблина. Она казалась несколько бледной. Но тщательная прическа, слегка подведенные брови и ресницы, едва заметно подкрашенные губы говорили о том, что личное несчастье не очень отразилось на ее привычках. Поэтому, когда она демонстративно встала и, повернувшись ко мне спиной, вышла из гостиной, через, которую я проходил, меня это не огорчило.

Увязав мешок за спиной и затягивая ремни на шинели, я услышал осторожный стук в дверь. Она открылась, и на пороге показался Матвей Прокофьевич.

— Уезжаете, значит? — спросил он.

— Да.

— Жалко!

— Почему же?

— Весьма благодарны, значит, за спасение дома, имущества и нашего живота…

— А причем тут ваш живот?

— Да вот, знаете, на Рымарской в особняке появился отряд, не то летучий, не то еще какой… Вроде бы анархистов.

— Ну и что же?

— Камердинера сразу хлопнули, как слугу капитала, а горничных, которые, конечно, подходящие, разобрали по рукам.

— А потом что было?

— Потом еще хуже…

— Хуже?..

— Да-с… Пришел через два дня отряд из чека — «летучих»-то этих ликвидировать. И одни бомбы бросают, и другие. Часа два сражение шло, покамест всех «летучих» в тюрьму забрали…

— Бывает…

— Для вас, может, это дело привычное, а нам на старости лет…