Толпа быстро таяла, все шло нормально. Только каких-то двое мужчин с сомнительными документами были задержаны для выяснения.

Наблюдая за всем этим, я считал, что работа поставлена правильно, за исключением разве того, что нечего было Полякову, и без того перегруженному множеством дел, самому проводить эту проверку. Это было часто встречавшееся тогда у руководителей стремление все делать самим, вместо того чтобы распределить обязанности между подчиненными.

Неожиданно перед Поляковым оказался мужчина лет сорока, в шляпе и демисезонном пальто, в пенсне, с бородкой и усами, словом, типичный интеллигент.

Поляков взглянул на него, подняв опухшие веки:

— Документы! Так… Вы, гражданин, где работаете?

— Я адвокат, занимаюсь частной практикой…

— По какой надобности вышли ночью из дому?

— Ходил в аптеку за лекарством для жены.

— Лекарство при вас?

Адвокат вынул порошки из кармана. Поляков нашел на рецепте отметку о времени выдачи…

— Так… Вы свободны! Выпишите гражданину пропуск. Следующий…

Но адвокат не уходил. Он подошел к Полякову ближе и, глядя на него бешеными от злобы глазами, закричал тонким голосом:

— Я протестую!

Поляков удивился:

— Против чего?

— Против насилия над личностью, против лишения свободы передвижения…

— Так… — Лицо у Полякова начало медленно краснеть. — А вы разве не знаете, что идет война?

— До революции война была побольше нынешней, и ничего подобного не делали…

— Вы интеллигент, а не понимаете таких вещей, что теперь война классовая и враг способен на любые подлости. Вчера хотели взорвать электростанцию…

Человек в шляпе злобно передернулся, поправил пенсне и раздельно сказал:

— Я не желаю, чтобы такие хамы, как вы, распоряжались моей судьбой…

Поляков стал пунцовым, потом схватил господина в шляпе за отвороты пальто, встряхнул несколько раз, повернул спиной и, подтащив к двери, поддал в зад:

— Убирайся к чертовой матери, контра!..

Подойдя ко мне и обтирая лицо платком, он, как бы оправдываясь, сказал:

— Замучили проклятые… Лучше на фронт пойду…

На другой день я доложил Дзержинскому о том, что, объехав ночью районные отделения милиции, не заметил особых происшествий, однако считал бы более целесообразным проверку прохожих ночью проводить патрулями на улицах и только в сомнительных случаях приводить их в отделения милиции. К тому же меру эту, хотя она и необходима, нужно проводить осторожно и тактично, чтобы не раздражать население.

Феликс Эдмундович посмотрел на меня, взял какой-то листок со стола и пробежал его глазами.

— При вас Поляков избил задержанного для проверки адвоката?

— Никакого избиения не было…

— Послушайте! Вы на себе испытали, как обращаются с заключенными в тюрьмах и лагерях капиталистических стран. Можем ли мы допустить нечто подобное у себя? Нет! За рукоприкладство мы будем расстреливать…

— Разрешите доложить, что задержанный позволил себе оскорбить Полякова. Он произнес целую контрреволюционную речь. Поляков уже несколько дней не спал, и нервы у него были напряжены. Сначала он пытался доказать адвокату целесообразность наших действий. А потом не выдержал и вытолкал его из кабинета…

— Поляков обязан был сдержать себя! Я прикажу его арестовать и отдать под суд! Мы должны быть по своей культуре, выдержке, честности, неизмеримо выше своих врагов, иначе мы не победим… Идите!

Вечером, когда я закончил докладывать сводку, Дзержинский, кивнув головой в знак того, что я свободен и могу идти, вдруг сказал:

— Расскажите-ка мне подробно и совершенно точно всю эту историю с Поляковым прошлой ночью…

Я постарался с протокольной точностью воспроизвести вчерашнюю сцену.

Феликс Эдмундович провел рукой по бородке и сказал задумчиво:

— Да, переубедить такого желчного интеллигента, который ничего не видит дальше своего носа, конечно, трудно…

Кончилось тем, что Дзержинский приказал освободить Полякова, но долго с ним не разговаривал и не допускал к себе.

Май 1920 года был очень тяжелым. Поляки заняли Киев и все еще сохраняли свой наступательный порыв. Страна под руководством В. И. Ленина напрягала все силы для того, чтобы нанести им ответный сокрушительный удар.