«Русские очень уважали своего полководца Барклая-де-Толли, но после неудач в начале похода он должен был уступить начальство известному генералу князю Кутузову… Мне довелось видеть князя накануне его отъезда. Это был старец весьма любезный в обращении; в его лице было много жизни, хотя он лишился одного глаза и получил много ран в продолжение пятидесяти лет военной службы. Глядя на него, я боялась, что он не в силе будет бороться с людьми суровыми и молодыми, устремившимися на Россию со всех концов Европы. Но русские, изнеженные царедворцы в Петербурге, в войсках становятся татарами, и мы видели на Суворове, что ни возраст, ни почести не могут ослабить их телесную и нравственную энергию. Растроганная, покинула я знаменитого полководца» [889] .

М-me де Сталь изложила официальную версию — с реальной подоплекой событий мы знакомимся постепенно.

«На первой станции, в Ижоре, князь Кутузов встретил курьера из армии. Имея разрешение распечатывать привозимые оттуда бумаги, он узнал здесь о падении Смоленска и сказал: "Ключ к Москве взят!"» [890]

Военный министр докладывал главнокомандующему: «Почтеннейше доношу, что, находя позицию у Вязьмы очень невыгодной, решился я взять сего дня позицию у Царево-Займище на открытом месте, в коем хотя фланги ничем не прикрыты, но могут быть обеспечены легкими нашими войсками. Получив известие, что генерал Милорадович с вверенными ему войсками приближается к Гжатску, вознамерился я здесь остановиться и принять сражение, которого я до сих пор избегал». Но несколькими строками ниже Барклай писал: «Войска, которые ведет генерал Милорадович, хотя и свежи, но состоят из одних рекрут, следственно, неопытны и малонадежны, почему полагаю лучшим их поместить в старые полки, а Милорадовичу дать в команду 2-й корпус 1-й Западной армии» [891] .

Михаил Илларионович подписал предписание о передвижении «резервного корпуса» к Дорогобужу: «Нынешний предмет состоит в преграде пути неприятельскому в Москву, к чему, вероятно, и все меры командующими нашими армиями предприняты. Но, зная вас с войсками, вашему высокопревосходительству вверенными, в расположении от Москвы до Калуги, поставлено в виду войскам иметь вторичную стену против сил неприятельских на Москву по дороге от Драгобужа, в той надежде, что вы, расположив войска, вам вверенные, сообразно сему предмету, противопоставите силам неприятельским их мужество и вашу твердость с тем, что найдет враг наш другие преграды на дороге к Москве, когда бы, паче чаяния, силы 1-й и 2-й Западных армий недостаточны были ему противостоять» [892] .

Михаил Андреевич действовал по-суворовски.

«От генерала от инфантерии Милорадовича получено известие, что с войсками, сформированными им в городе Калуге в числе 16 тысяч человек, большей частью пехоты, поспешает прибыть к армии. Сняв ранцы и с пособием подвод, пехота проходила не менее сорока верст в сутки», — писал начальник штаба 1-й Западной армии [893] . Где же недавняя язвительность Ермолова? Очевидно, совершенный марш отмел сомнения в качестве подготовленного пополнения. Однако 16 тысяч — это не ожидаемые сорок с лишним…

Хотя современники тогда называли и несколько иные цифры.

Московский главнокомандующий граф Ростопчин писал князю Багратиону: «Милорадович с 31 тысячей славного войска стоит от Калуги к Можайску. У меня здесь до 10 тысяч из рекрут формируется…» [894]

«Под Бородином пришел к нам г[енерал] Милорадович с подкреплением, состоявшим из 8-ми или 10 тысяч пехоты», — вспоминал Муравьев-Карский [895] .

Если уж наши генералы и квартирмейстеры точно не знали численности «резервного корпуса», то противник — тем более, хотя был извещен о его наличии.

«Император получил определенные и подробные сведения о русской армии. Кутузов прибыл к ней 29-го. На пути к армии и потом, при отступлении он проезжал через Гжатск. Милорадович, как говорили, присоединился к армии с 50 тысячами человек и большим количеством орудий. Император исчислял это подкрепление в 30 тысяч человек» [896] , — вспоминал генерал де Коленкур [897] .

18 августа к армии прибыл светлейший князь — этого титула он был удостоен за победу над турками — Голенищев-Кутузов. По прибытии он писал Ростопчину: «Не решен еще вопрос: потерять ли армию или потерять Москву? По моему мнению, с потерей Москвы соединена потеря России». И далее: «Теперь я обращаю все мое внимание на приращение армии, и первым усилением для оной будут прибывающие войска Милорадовича, около 15 тысяч составляющие» [898] .

Вскоре полководец переменит свою точку зрения и скажет, что «потеря Москвы не есть потеря России».

Из «Журнала военных действий 1-й и 2-й Западных армий» за 19 августа: «Армия, пройдя город Гжатск, расположилась лагерем при деревне Ивашкове. При сем месте присоединился генерал Милорадович с новыми войсками, прибывшими из Калуги» [899] .

Главнокомандующий доносил государю, обосновывая свое решение: «Я нашел, что многие полки от частых сражений весьма истощились… Я принял намерение недостающее число людей пополнить приведенными вчера генералом Милорадовичем, и впредь прибыть имеющими войсками, пехоты — 14 587, конницы — 1002 человека, так, чтобы они были распределены по полкам… Для удобнейшего укомплектования велел я из Гжатска отступить на один марш и, смотря по обстоятельствам, еще на другой, чтобы на вышеупомянутом основании присоединить к армии отправляемых из Москвы в довольном количестве ратников. К тому же местоположение при Гжатске я нашел невыгодным. Усилясь таким образом… в состоянии буду для спасения Москвы отдаться на произвол сражения…» [900]

Император Александр I отвечал: «Соображаясь с присланными от вас рапортами, нахожу: 1) Что наличное число людей в армиях показывается кавалерии и пехоты 95 734 человека, поступают из корпуса Милорадовича 15 589, собранных из резервных мест 2000, что и составляет 113 323 человека; сверх того не включены в рапортах находящиеся в отдельных отрядах полки, с коими уповательно число армии составлять будет 120 тысяч человек. 2) Мнение ваше, полагающее донесение о состоянии неприятельских сил в 165 тысяч увеличенным, оставляет меня в приятной уверенности, что вышеозначенное число усердных русских воинов, под предводительством опытного и прозорливого полководца, поставит префаду дальнему вторжению наглого врага, и, увенчав вас бессмертной славой, передаст имя ваше потомству, как избавителя Москвы, а вверенное вам воинство украсится вечными лаврами» [901] .