Костёр в центре походного дома развёл Лёгкий Ветер, примчавшийся на стоянку раньше всех. Когда уже из ночи внутрь стали заходить окончившие хлопоты охотники — внутри было светло и жарко. В берестяном ведре, что качалось на свисающей от макушки чума верёвке, уже успел растопиться снег. На другой, что опускалась к самому огню, шкворчал жиром жарящийся окорок.

Каждый входящий, словно следуя неписаному обряду, снимал рукавицы, подтягивал к себе ведро, долго пил, утоляя жажду, потом наклонялся к мясу, и только убедившись, что оно ещё не готово, отходил к стене, усаживался на свободное место, скидывал шапку, верхнюю одежду, потягивался, расстегивал пояс и клал его рядом. Некоторые сразу вытягивались на камышовых матах, некоторые оставались сидеть, разбираясь со снаряжением: проверяя, чистя, что-то подправляя.

Лёгкий Ветер, устроившись возле самого огня, широко расстелил кусочек тонкой замши, красиво, полукругом разложил добытые в честной схватке клыки, выбрал из них один, не очень большой и, гордо расправив плечи, кончиком короткого кремниевого скребка стал проковыривать сбоку выемку.

Затем отложил скребок и взялся за оклеенную белым песком палочку, вставил её в намеченное место, закрутил между пальцами. Вниз посыпалась лёгкая пыль.

— Достойная добыча, охотник, — признал Чужой Голос, опускаясь напротив, по другую сторону костра. — Сегодня духи проявили к тебе свою милость.

— Сегодня я убил двух волков! — гордо сообщил шаману Лёгкий Ветер. — Мы дрались вместе с Тигриным Волком двое против семи!

— А ты, Тигриный Волк, — перевёл взгляд на юного охотника шаман. — Сколько добыл ты?

— Только трёх, — ответил Пыхтун, пристраивая на мёрзлой земле волчий череп. Зажав его ногами, паренёк топором аккуратно, без особой силы ударил в кость над верхней челюстью.

Послышался лёгкий хруст, на всю длину зазмеилась длинная трещина. Юный охотник удовлетворённо хмыкнул, поддел край остриём топора, нажал, отломил широкую костяную пластину, а остальной череп переложил к огню, на самый край очага.

— Ты достоин своего имени, любимец духов, — похвалил его шаман.

— У него гордое имя, Чужой Голос, — неожиданно приподнялся на локте Ломаный Клык, отдыхавший у самой стены чума. — Скажи, шаман, а охотник может в своей жизни поменять старое имя на новое?

— Нет, не может, — сказал шаман. — Никогда не слышал о подобном обряде. Но знаю, случается такое, что имена воруют.

— Кто? Как? — заинтересовались уже все охотники, отдыхающие возле очага.

— Кто может украсть имя? — пожал плечами Чужой Голос. — Это ведь не мясо и не туесок. Украсть имя способен только дух…

Шаман надолго замолк, распуская узелки накидки. Охотники нетерпеливо загудели. Даже Лёгкий Ветер ненадолго отвлёкся от своей работы, подняв к нему лицо.

— Так вот, — продолжил шаман, сняв рысью, с беличьими хвостами по краям, накидку, отложив её в сторону и вытянув ладони к огню. — Ещё мой отец сказывал, жил в племени у Серого Зуба охотник. Он был самым сильным и ловким среди мальчиков своего рода, он смело карабкался на Серый Зуб с любой его стороны, чтобы достать птичьи яйца, он не боялся один отправляться в лес, когда охотники племени уходили в поход. Несколько раз он вместе с охотниками прогонял Большого Кота, что голодными зимами пытался найти добычу прямо в селении. За него радовались и родители, и всё племя. За него радовались духи, послав на посвящении рысь для испытания его отваги. И никто не удивился, когда при обряде посвящения духи дали ему имя Храбрая Песня.

Чужой Голос опять замолчал, протянул руку к сложенным ближе ко входу дровам, выбрал несколько толстых валежин, добавил в очаг. Толкнул кончиком ножа окорок, заставив его медленно крутиться на верёвке перед огнём, и продолжил:

— Храбрая Песня был хорошим охотником. Храбрым и умелым. Через зиму после посвящения у него уже накопилось ожерелье с клыками медведя и волка, а ещё через одну он сделал подарок родителям молодой красивой Свиристели, и та стала его женой. Потом у него в доме родились дети, тоже сильные и красивые. К его голосу прислушивалось всё племя, хотя он и оставался самым молодым из охотников. Многие слушали его даже внимательнее, нежели старших охотников. Ведь и духи любили его больше остальных. Он был удачливее и смелее всех мужчин племени…

Шаман приподнялся, пару раз ткнул окорок остриём ножа, вернулся на место:

— Но в один из весенних дней, когда Храбрая Песня, несколько женщин и много детей были у реки, откуда-то из зарослей к ним кинулся медведь, недавно поднявшийся из спячки. Его заметили слишком поздно, зверь успел придавить двух малышей, прежде чем все остальные спаслись в реке. Медведь насытился и ушёл. Дети и женщины выбрались из воды и стали искать Храбрую Песню. Но он пропал. Пропал без всякого следа. Ведь охотник по имени Храбрая Песня не мог убежать в реку, оставив детей медведю. Храбрая Песня кинулся бы навстречу и бился со зверем. Или хотя бы отпугнул его. Или увёл бы за собой, заманил, отвлёк внимание. Но он куда-то сгинул, и больше его никто никогда не видел.

Чужой Голос удовлетворённо кивнул, подтянул к себе окорок и аккуратно срезал длинный поджаристый ломтик с его поверхности, ловко скинул себе на колени, на старую рукавицу.

— Подожди, а имя? — возмутился за его спиной Ломаный Клык. — Ты обещал рассказать о том, как духи воруют имена!

— А, совсем забыл! — спохватился Чужой Голос. — Там, в реке, вместе с детьми и женщинами, оказался какой-то мужчина. У него не было никакого имени. Он не мог быть Храброй Песней — ведь Храбрая Песня от медведя бы не убежал. А кто этот мужчина — никто не знал. У него не было имени. Он хотел войти в дом к Свиристели, но она не пустила человека без имени. Ведь она была женой Храброй Песни. Он собрался в поход за зверем, но его не взяли. Ведь никто не знал, что за охотник человек без имени и охотник ли он. Он пытался говорить с родителями Храброй Песни, но те слишком горевали из-за исчезновения сына и не стали ему отвечать. Все в племени жалели человека без имени. Никто так и не понял, откуда он взялся и куда вскоре пропал. Но имени у него не было. Совсем. Все уверены, что его имя украли злые духи. Так он и остался безымянным.