— Одного ребёнка, — поднял палец Пыхтун. — И то не совсем. У Зимней Звезды волос ещё почти не выросло, брить нечего, — выдал он младшую сестру. Впрочем, малышка всего трёх лет отроду вряд ли станет обижаться на его болтовню.

Перед праздником Праматери все-все мужчины племени и дети сбривали волосы, бороды, усы — все до волосинки, чтобы принести их в жертву.

Когда жертва с треском кукожилась в огне, люди пели песню весны, благодаря которой растёт всё живое — как должны вырасти новые волосы вместо сбритых.

Женщины племени волосы не срезали. Незадолго до заката все они уходили в женское святилище, там намазывали головы давленным из клюквы соком, потом ходили хороводом вокруг костра, распевая женские песни, восхваляющие Праматерь, затем смывали сок настоем мыльного корня и уже в темноте возвращались домой.

Разумеется, мужчин в своё святилище жёны не пускали, значения обряда не раскрывали. Но трудно полностью сохранить тайну, если святилище на небольшом удалении охраняли от случайно забредшего зверя лучшие охотники племени, которые видели и слышали большую часть происходящего. Именно они, обойдя стойбище, осмотрев подступы и прислушавшись к доносящимся из леса звукам, последними спускались в тёплые дома.

На рассвете племя разбудили гулкие удары: это шаман, кружась вокруг священной ивы, стучал в доставшийся ему ещё от отца продолговатый бубен, разукрашенный по белой коже изображениями зверей, птиц и страшных голодных духов. Дети Мудрого Бобра один за другим поднимались из домов — и тут же на лицах у всех появлялись улыбки.

Разве можно было без веселья смотреть на всегда сурового Чужого Голоса, который нынче кружился под деревом мало того, что без одежды, так ещё и лысый, и безбородый?

Один за другим выходили на зимний холод члены племени, растягивали пологи домов, скидывали одежды, выносили наружу одеяла и накидки, раскладывали — чтобы Великая Праматерь видела, сколь богаты дома детей Мудрого Бобра, как много в племени одежд, украшений и одеял.

— Может, Звёздочку не раскрывать? — засомневалась Чистая Капля. — Замёрзнет…

— У костра тепло, — покачал головой Ломаный Клык. — Там раскрой, а я одеяльце назад отнесу. Пусть промёрзнет, а то как бы насекомых не осталось.

— Каких насекомых, отец? — вырвалось у Тигриного Волка, после возвращения называвшего родителей только по именам.

— Никаких, — отмахнулся Клык. — На холоде все мелкие насекомые вымерзают. И те, что кусаются, и прочие. Раз уж мы всё равно перед Праматерью хвастаемся, так пусть и дома заодно промёрзнут хорошенько. Ты почему ещё одет? Снимай всё, клади на снег, беги к костру. Тёплых вещей в доме остаться не должно!

Костры, сложенные ещё вчера по три стороны от большого котла, полыхнули от первой же подсунутой бересты и теперь быстро разрастались. Вокруг них хохотали мальчишки и девчонки, тыкая пальцами друг другу в лысины. Охотники в это время скатывали вокруг посёлка снежные шары. Тигриный Волк поёжился от мороза, быстро прихватывающего кончики ушей и пальцы ног, с завистью посмотрел на друзей, вместе с которыми веселился всего лишь прошлой зимой, но… Но теперь он был взрослым, а потому свернул к лесу, побежал под холм. Прихлопывая ладонями, слепил первый ком, кинул на наст, надавил и покатил вдоль склона. Заиндевевший снег лепился плохо, но всё-таки лепился. Сделав небольшой шар, Пыхтун повернул к центру посёлка, докатил его до костров, не без труда поднял и перекинул через край огромного, ему по пояс, деревянного корыта, вырезанного из цельного куска липы ещё до его рождения. Остановился, переводя дух и греясь между двумя горящими кострами.

Звёздочка на руках матери что-то гукнула, указывая на него пальцем. Видно, узнала. Женщины с маленькими детьми на руках держались ближе к котлу, за кострами, и им, похоже, было там даже жарко.

— Пыхтун, Пыхтун! — Этот голос мог принадлежать только одному человеку в племени. — Пыхтун, куда ты пропал?!

Снежана подскочила и повисла у него на шее.

— Где ты был так долго? Я уж вся обыскалась! Ты меня понесёшь? Понесёшь, Пыхтун, понесёшь?

— Снег не лепится совсем, — обнял он девочку. — Потому и долго.

— А ты попробуй вёдрами! Разве вёдрами нельзя?

Она запрыгала, оглядываясь:

— Папа, папа, а вёдрами носить можно?

Храбрый Рык как раз закатывал на холм большой снежный ком. Услышав крики дочки, он выпрямился, подумал, пожал плечами.

— Сейчас принесу! — метнулась в сторону Снежана.

Тигриный Волк задержался ещё немного, отогреваясь, но, увидев медленно подходящего Хромого Зубра, освободил место и потрусил на край посёлка. Прежде чем он успел выбрать место для скатывания нового кома, подбежала Снежана сразу с двумя берестяными коробами, от углов которых вверх тянулись сыромятные ремешки: — Вот, быстрее получится!

— Беги, замёрзнешь, — предложил ей Тигриный Волк, принимая вёдра.

— Нет, я с тобой, — отказалась девочка и принялась торопливо грести руками снег и кидать в ведро. Насыпая и утрамбовывая, они управились довольно быстро, бегом помчались обратно к селению, замерли между кострами, с наслаждением отогреваясь. Тонкие берестяные стенки вёдер тоже мгновенно согрелись, снег отлип от стенок и легко упал в котёл.

— Духи здесь, здесь, здесь, духи здесь, здесь, здесь!

Подпрыгивая то ли от холода, то ли от старания, Чужой Голос приблизился к кострам. Он бил колотушкой в то место на бубне, на котором было нарисовано клыкастое и когтистое крылатое существо, подманивая тем самым голодных духов к себе.