— Да, и жалованье повысили.

— Ну и славно. Надо будет и со своей стороны подбросить немного — кадры решают все.

Зимин проводил меня до приемной и сказал Елизе:

— Распорядись, чтобы мастера Харитона доставили туда, куда он пожелает.

Потряс мне руку и ушел.

Надо отметить, что дела в «Радеоне» делались быстро, по этой причине уже через пятнадцать минут все тот же «фольксваген» вез меня домой — в редакцию я решил не возвращаться. Душу мне грели и оценивающе-заискивающие взгляды девиц с ресепшена — есть в причастности к сильным мира сего какое-то очарование и притягательность.

Дома я отоспался, позвонил Вике и порадовал ее гипотетической прибавкой к жалованью, проинформировал о том, что если она сегодня приедет ко мне, то вероятнее всего я буду в игре, с удовлетворением отметил не: «Да ты рехнулся со своими играми», а прозвучавшее музыкой: «Как скажешь, я подожду». Повесив трубку, погоревал немного, что этот славный период скоро закончится, поскольку женщина, получив хотя бы минимальную власть над мужчиной, тут же развязывает вероломную войну по захвату его свободы и времени. Свободы, по мнению женщин, у мужчин быть не должно, поскольку она ведет к ненужным мыслям и поступкам, а все время нужно посвящать им, женщинам. Поэтому надо радоваться тому славному отрезку в отношениях, когда женщина еще кредитует мужчину хорошим настроением и хотя бы визуальной демократией. Потом такого уже не будет…

Вечером, в полдевятого, я стоял у духана Ибрагима. Я решил прийти пораньше, мало ли что. Уверенность моя в успехе дела возросла после того, как прямо в номере я бахнул зелье из появившегося в моей сумке пузырька со следующим описанием.

Елки-иголки, единичное. Поди больших денег стоит. Здесь вообще зелья недешевые. Тут я вспомнил, что в сумке так до сих пор и лежат зелья из сундука и еще какой-то свиток, который я совсем уж выпустил из виду. Свиток я оставил на последующее изучение — будет чем в духане заняться, а вот зелья, рассмотрев и поцокав языком, убрал в сундук.

Жаль, что не моего уровня, хотя сколько мне там до шестидесятого-то осталось.

И вот я у духана, стою и чего-то жду. «А собственно — чего?» — спросил я сам себя и зашел внутрь.

Там все было так, как, наверное, и должно быть в восточной забегаловке. Хаотично разбросанные ковры, на которых валялись посетители, в центре крутила животом стройная танцовщица, между посетителями бегал бритоголовый толстяк с подносами — видимо, местный официант. Есть и второй этаж, но что там происходит — не видно. Уж не знаю, так ли выглядят в реальности восточные едальни или нет. В кино — так.

Пока я стоял и оглядывался, ко мне подошел одноглазый человек.

— Здравствуй, почтеннейший. Покушать зашел или так, поглядеть?

— Покушать. А ты никак и есть Ибрагим? Мне про твой шашлык Саид-стражник рассказывал, говорил, что лучший на Востоке.

Ибрагим заулыбался, отчего его кривая рожа приняла какой-то бандитский вид.

— А, Саид. Не соврал. Иди, вон есть свободное место. И Гюльджан оттуда хорошо видно.

— Ибрагим-ага, не привык я кушать лежа. Столов нету совсем?

— Почему нету, зачем нету! Вон иди на второй этаж, потом приду, сам у тебя заказ приму.

Второй этаж был внешне совершенно не восточным, и очень хорошо. Экзотика — это здорово, но все-таки есть лежа… Не по мне это.

Ибрагим пришел, принял мой заказ, сказал: «Сейчас все будет», — и удалился. В ожидании еды и возможного собутыльника я решил наконец посмотреть, что же за свиток мне выпал.

На вид — старая, да прямо скажем — древняя бумажка, которую и разворачивать, чтобы прочитать, страшно — не рассыпалась бы в руках. Я попытался ее аккуратно распрямить, и мне это удалось. Это удалось. Все остальное — нет. Она была написана на каком-то неведомом мне языке.

Ну до чего же это по-русски! Поди туда, не знаю куда, прочти то, не знаю что, получи что-то, неизвестно что. Нет, я, конечно, согласился на задание, но все это было как-то странно.

— А, забытый свиток, — раздался голос около стола.