Эванджелина
вернуться

Лонгфелло Генри
Шрифт:
Эванджелина меж тем засветила настольную лампу И оловянную кружку наполнила доверху темным Пивом домашним, что славилось крепостью и ароматом. Сам же нотариус, вынув чернильный прибор и бумаги. Твердой рукою вписал имена жениха и невесты, Возраст и дату, размеры приданого точно означив. Все, как должно, законным порядком свершил и покончил. В нижнем углу печать оттиснул большую, как солнце. Тут же на стол из кожаной сумки выложил фермер Вознагражденье тройное в серебряной звонкой монете. Сельский нотариус встал, благословил нареченных, Поднял заздравную кружку и выпил до дна за их счастье. После губы степенно отер, поклонился и вышел, У очага в молчаливом раздумье хозяев оставив. Вскоре, по обыкновению, вынесла Эванджелина Доску для шашек. Игра началась. Старики, раззадорясь, Вместе смеялись над промахом каждым и каждой удачей — Цепь ли кому удавалось прорвать или дамку поставить. В это время поодаль, в сумраке ниши оконной, Нежно шептались влюбленные, глядя, как месяц восходит Над океаном седым и серебряной мглою долины. Так миновал этот вечер. В девять часов с колокольни Звон раздался — сигнал для тушенья огней; и тотчас же Гости, простившись, ушли. И в доме покой воцарился. Долго, долго еще звучали слова расставанья В памяти Эванджелины, отрадой ее наполняя. Вот уж прикрыт был золою жар в очаге, и неспешно Вверх по дубовым ступенькам шаги отца проскрипели. Вскоре и девушка двинулась наверх бесшумной стопою, Озарена в темноте ореолом лучистого света, Словно не лампа в руках, а сама она счастьем сияла. Вот очутилась она в простой своей девичьей спальне С белыми занавесями на окнах, с высоким комодом, Где на просторных полках лежали, сложены в стопки, Шерсть домотканая и полотно — все ее рукоделье, То приданое, что драгоценней коров и баранов, — Верный знак, что невеста прилежною будет хозяйкой. Вскоре сделалась лампа ненужною, ибо потоки Мягкого лунного света, вливаясь в окно, затопили Спальню — и сердце Эванджелины волной всколыхнули. Ах, несказанно прекрасна была она в лунном сиянье, Ножками стоя босыми на светлом полу своей спальни! Ведать не ведалось ей, что в эту минуту средь сада Медлил влюбленный впотьмах, прикован к ее силуэту. Но про него она думала; и непонятной печалью Сердце ее омрачалось порой, как скользящею тенью Месячный диск в небесах затмевался на миг. Но бесследно Таяла грусть, когда из-за мглистого полога тучи Вновь выплывала Луна — и какая-то звездочка следом, Как Измаил, что с Агарью ушел от шатров Авраама.

IV

Радостно солнце наутро в лучах разлилось над деревней, Радостным блеском сверкнуло над волнами Минасской бухты. Где корабли англичан раскачались под бризом. Жизнь уже пробудилась в Гран-Прэ, и труд многошумный Сотнями рук стучал в золотые ворота рассвета. С ферм соседних и хуторов, со всей сельской округи Шел беспечный народ, принаряженный, словно на праздник. Шутки, приветствия, оклики, радостный смех молодежи В воздухе ярком звенели. С полей и лугов отдаленных По неприметным тропинкам, по следу телеги на дерне Новые группы крестьян подходили, сливаясь друг с другом. Вскоре, задолго до полдня, все звуки работы в деревне Смолкли. Толпою заполнились улицы. Люди сидели Возле дверей на скамейках, смеясь и болтая под солнцем. Стал каждый дом бесплатной харчевней, открытой любому; Ибо у этих простых людей, живущих как братья, Все было общим, и с ближним делиться им было в привычку Но Бенедиктов дом казался гостеприимней Всех остальных: ведь была там хозяйкою Эванджелина; Ласковой речью она привечала, и слаще был вдвое Кубок, который с улыбкою гостю она подносила. Прямо под небом, в саду, еще аромат сохранившем Снятых плодов золотых, раскинулся пир обрученья. Там под навесом в тени сидели — священник почтенный, Честный нотариус, и Бенедикт, и Базиль добродушный. Неподалеку, где яблочный пресс и пчелиные ульи, Расположился Мишель-музыкант, не стареющий сердцем. Быстро водил он смычком, и его поседелые кудри По сторонам разлетались от ветра, и очи сверкали, Словно горящие уголья, если сдунуть с них пепел. Весело пел старик под хриплый мотив своей скрипки «Tous les Bourgeois de Charte» [1] и «La Carillon de Dunkerque» [2] , Такт отбивая усердно ногой в башмаке деревянном. Весело, весело вместе старые и молодые — Даже и дети меж ними — в танце задорном кружились Между деревьями сада и вниз, по зеленому склону. Самой прекрасной была там из девушек Эванджелина, Был Габриэль среди юношей самым красивым и статным.

1

«Все граждане Шартра» (фр.).

2

«Дюнкеркский перезвон» (фр.).

Так это утро прошло. Но вот прогремел с колокольни Звучной меди призыв, и бой барабанный разнесся. Вскоре наполнилась церковь мужчинами. Женщины ждали Их во дворе, украшая надгробья для них дорогие Яркой осенней листвой и свежею хвоей из леса. Гордо прошел мимо них отряд корабельной охраны К Двери храма. Ударила резкая дробь барабана, Гулким эхом отпрянув от потолка и оконниц; Смолкла тревожная дробь, и тяжелые двери закрылись; И в тишине ожидали люди, о чем им объявят. Вышел вперед офицер и, став на ступени алтарной, Поднял в руке высоко рескрипт с королевской печатью: «Собраны вы согласно Его Величества воле; Милостив был он и добр; но чем вы ему отплатили — Пусть вам совесть подскажет! Природный мой нрав и характер Не соответствует миссии этой суровой; но должен Выполнить я порученье свое. Вот вам воля монарха: Ваши земли, жилища, равно как и скот всевозможный, Ныне отходят короне, а сами вы подлежите Переселенью в другие края. Да сподобит господь вас Жить там честно и верноподданно, в мире и счастье! Пленными я объявляю вас ныне согласно приказу!» Как в безмятежный полдень летнего солнцестоянья Вдруг разражается буря и с неба свергается страшный Град, побивая посевы крестьян, барабаня по окнам, Застя солнце и с крыши охапки соломы срывая, Скот заставляя мычать и метаться в тесном загоне, — Так на акадцев обрушилось страшное это известье. Оторопели они поначалу, но через мгновенье Шум прокатился по церкви, ропот печали и гнева — Громче и громче — и вдруг все бешено ринулись к двери. Тщетны были попытки прорваться, и взрывы проклятий Храм святой сотрясли, и над морем голов возмущенных Выросла вдруг кузнеца Базиля фигура, как в бурю Мачты обломок, взлетевший на гребень ревущего вала. Побагровев от ярости, громко и дико вскричал он: «Хватит покорствовать злобе! Долой английских тиранов! Смерть солдатне, посягнувшей на наши поля и жилища!» Он продолжал бы еще, но жестокий удар наотмашь Речь кузнеца оборвал и на пол его опрокинул.
В самый разгар суматохи и яростного возмущенья Дверь алтаря отворилась и Фелициан преподобный Вышел к толпе прихожан и, важно сойдя по ступеням, Поднял спокойную руку, повелевая умолкнуть Шуму и крикам, и так он к пастве своей обратился — Голосом низким и звучным, мерным торжественным тоном, Словно часов отчетливый бой после звона набата: «Что с вами, дети мои? Или вас обуяло безумье? Сорок лет неустанно трудился я здесь между вами, Словом и делом уча взаимной любви и терпенью! Это ль плоды моих бдений, горячих молитв и усердья? Так ли вы скоро забыли любви христианской уроки? Или хотите вы дом оскорбить милосердного бога Диким буйством и ненавистью сердец распаленных? Се — наш Спаситель распятый на вас терпеливо взирает! Видите, сколько в очах его кротости и состраданья! Слышите, губы его тихо шепчут: «Отец мой, прости им!» Так повторим же молитву его пред лицом нечестивцев, Скажем теперь по примеру Христову: «Отец наш, прости им!» Немногословен был старца укор, но глубоко проник он В души людей и слезы раскаянья вызвал у многих. И покорились они и сказали: «Отец наш, прости им!»
Час вечерней службы настал; и затеплились свечи На алтаре, и священника голос звучал вдохновенно, И не одними губами — сердцами ему отзывались Люди, и «Аве Мария» звучало, и с жаркой молитвой Души их ввысь устремлялись, как Илия, к небу всходящий.
Злое известье меж тем разнеслось по деревне, и всюду Плакали жены и дети и горем делились друг с другом. Долго стояла Эванджелина у двери отцовой, Правой рукой заслоняя глаза от закатного солнца, Что, уходя, заливало деревню таинственным светом И золотило крестьянские крыши и в окнах пылало. В доме застелен был стол белоснежною скатертью длинной, А на столе — белый хлеб и в мисках мед ароматный, Пиво в кувшинах и ломти овечьего свежего сыра; Старого фермера кресло на месте почетном стояло. Долго ждала Эванджелина; уж тени деревьев Длинными полосами легли над росистой долиной. Ах! тяжелей были тени, что сердце ее омрачали; Но над полями души ее веяло благоуханье Чистое: кротость, любовь, надежда и долготерпенье. Вот, позабыв о себе, она поспешила в деревню, Чтобы хоть взглядом, хоть словом ободрить горюющих женщин — В час, когда усталость детей и заботы хозяйства Их торопили домой по стемневшим полям возвращаться. Вот и солнце зашло, сокрыв золотым покрывалом Светлый свой лик, — как пророк, сошедший с вершины Синайской.
Этой порою у церкви бродила Эванджелина В сумерках. Все было тихо. Напрасно она ожидала Возле дверей и окон, слушая и замирая. И, не сдержась, «Габриэль!» — она позвала. Но молчали Мертвых склепы, и склеп, заключивший живых, был беззвучен. Вот возвратилась она к опустевшему дому отцову. Тлел огонь в очаге, на столе ждал нетронутый ужин. Призраки страха бродили средь необитаемых комнат. Грустно ее шаги прозвучали по лестнице темной. В спальню вошла. Слышно было, как дождь безутешный Громко шуршал за окном в увядшей листве сикоморы. Молния вспыхнула вдруг, и грохот раскатистый грома Ей подтвердил, что над миром есть судия правосудный. О справедливости неба ей вспомнилось, и отлетела Скорбь от сердца, и мирно до света она продремала.

V

Солнце четырежды круг свой прошло; и вот наступило Пятое утро, и бодро петух прогорланил над фермой. Вскоре по нивам желтеющим длинной унылой чредою С ферм окрестных и с хуторов к побережью морскому Жены акадские двинулись, скарб свой везя на телегах И на родные жилища назад озираясь, доколе Их не скрыли совсем холмы и извивы дороги. Рядом дети бежали и звонко волов понукали, Схваченную второпях в руке зажимая игрушку.
К устью реки Гасперо собирались они; там у моря Груды крестьянских пожитков лежали кругом в беспорядке. Целый день между берегом и кораблями сновали Лодки, и целый день из деревни ходили телеги. К вечеру ближе, когда уже солнце клонилось к закату, Громко от церкви донесся рокочущий звук барабанов. Все толпой устремились туда. Вдруг церковные двери Распахнулись, и вышла охрана, а следом, угрюмо, Но спокойно шагая, акадцы плененные вышли. Как пилигримы в тяжелом и долгом пути на чужбине Песни поют, забывая усталость свою и тревоги. Так, распевая, спускались фермеры вниз по дороге К берегу моря под взглядами жен и детей несмышленых. Юноши шли впереди и, слив голоса воедино, Пели торжественный гимн католических миссионеров: «Кроткое сердце Христово! Неистощимый источник! Дай нам терпенья и наши сердца укрепи своей верой!» А старики, проходя, и женщины, став у дороги, Вместе священный псалом затянули, и птиц щебетанье Вторило им с поднебесья, как пение душ отлетевших.